Наша дача

 

Среди тётиных рассказов была и история о том, как они решили в складчину купить дачу в Ирпене. Они – это Гришины родители, тётя и ещё несколько пар друзей, которые каждое лето вывозили детей в Ирпень. Но денег не было ни у кого и с целью заработка было решено написать и издать детектив. Тётя писала, а сочиняли все вместе. Герои детектива были списаны с участников проекта. Был среди них и научный сотрудник Киевского музея Русского искусства. Прототипом служил давний тётин друг ещё с довоенной поры, Миша. По ходу детектива из музея украли картину. И, вот о ужас! Из музея действительно украли картину, и Мише пришлось отвечать на вопросы следователя уже не в детективе, а в реальной жизни. Детектив же мало-помалу продвигался. И подошёл к кульминации – должно было состояться убийство (как же без убийства в порядочном детективе). По логике событий убить должны были искусствоведа. Ночью к тёте пришла жена Миши и потребовала отменить «убийство». Она плакала и кричала, что вот когда в книжке картину украли- сколько потом у Миши неприятностей было. А теперь его непременно убьют, и она этого допустить не может! Так детектив остался недописанным, а дача лишь в мечтах. Время шло, дети выросли и все постепенно перестали ездить в Ирпень. А наша семья начала второй круг, как я уже писала. И когда Зиновию Григорьевичу предложили вступить в дачный кооператив с участком все в том же Ирпене, мы все очень обрадовались. Пока шли дела бумажные, Мариам Самсоновна заболела и её не стало.

Дачу начали строить в 1982-м или 1983-м, уже не помню. Сначала планировался двухэтажный домик и отдельно летняя кухня. Мы были последние, кто начал строительство и успели до зимы только первый этаж. А весной вышло какое-то постановление и все вторые этажи снесли. Так что нам повезло. Единственное, что мы успели сделать это бетонные перекрытия, но их никто не заметил. Повезло. Я с воодушевлением выбирала саженцы и осваивала азы садоводства. Не очень успешно. С кустами – смородиной, малиной получилось неплохо. И черноплодная рябина прижилась хорошо и даже хватало на варенье. Самый большой наш успех – виноград. Нам подарили веточки какого-то винограда из Уссурийского края. У нас он почувствовал себя как на курорте и замечательно разросся и вокруг веранды, и вокруг кухни. Причём на одну из лоз в процессе строительства высыпали гору извёстки. Я очень горевала, но винограду и это было нипочём. Он пережил все наши издевательства и начал плодоносить на второй год, а потом давал такие урожаи, что я успешно меняла его на яблоки, помидоры и прочие дары земли, которые мне не удавались. Бартер шёл вёдрами: ведро винограда за ведро яблок. Мы и друзьям раздавали, и наливку делали, и всё это с четырёх или пяти лоз.

В 1984-м мы впервые поехали уже на свою дачу. Света ещё не было, воду таскали из общего колодца, но всё равно мы были счастливы. Мы впервые уехали с детьми от всех, впервые были сами и это было удивительное чувство свободы. На даче не было не только света, но и пола. И мы его сами настилали. Оказывается, можно сидеть на полу свесив ноги, если пол только на половине комнаты. Детям вся эта романтика тоже очень нравилась. Молоко мы покупали «из-под коровы» в одном из соседних домов, и жизнь была прекрасна. Наш дачный участок был у самой речки Ирпень, здесь она была совсем узенькой и мелкой. Зато чистой и в ней, присев на корточки, можно было вымыться.

До леса, правда, было далековато. Рядом пролегало шоссе, и если проехать одну остановку на автобусе, то попадал в лес. Вечерами на пойму наползал туман, становилось очень тихо, потому что в то лето ещё почти никто в недостроенных домиках не жил – приезжали на день. Кооператив был от Ирпенского завода стройматериалов, и жили все не далеко.

Ещё весной я занялась огородом. Купила семена и посеяла петрушку, укроп, морковку, свёклу, кабачки. Появились первые всходы, которым я очень радовалась. А потом всё замерло. У соседей уже всё зеленело и цвело, а у меня оставались крошечные росточки. Я пошла к соседке и привела её посмотреть мой горе-огород.

- Шо це таке?- спросила она.

- Грядки! – с гордостью отвечала я.

- Де це ты бачила шоб так сиялы? Пиды подывысь, як люди роблять!

  Нигде я не «бачила», а огород сделала по картинке в книге «Русские народные сказки», в чём честно и призналась. Там были такие высокие грядки. На Украине так не делается. Прокладывается бородка, в неё семена и всё заравнивается. Высокие грядки делают, как я позже узнала, на севере России, где много дождей и мало солнца. Грядка прогревается с двух сторон, воды хватает. В нашем тёплом климате так расти ничего не может. Ещё немного, и мои всходы бы и вовсе зачахли. Так что литературные познания пришлось забыть, а засыпать все грядки вровень. И дело пошло. Особенно удавались мне кабачки. По урожайности это была культура номер два после винограда. Я посеяла и патисоны и они тоже отлично плодоносили. Лёня утверждал, что он скрещивал кабачки и патиссоны. Одни плоды  называл патички, другие кабассоны. Формы у них и правда были необычные. Я думала, что насекомые устраивали перекрестное опыледие и без Лениной помоши, но зачем огорчать ребенка. 

Вечером 25 апреля 1986-го мы приехали на дачу – сажать рассаду помидоров. Утром соседи начали рассказывать про пожар на Чернобыльской АЭС, про непонятную пока опасность. Многие засобирались домой. Мы колебались – хотелось закончить. В это время появился Гришин папа и велел собираться немедленно. В следующий раз мы приехали уже в конце июля. Собрали два ведра черной смородины, замерили фон радиометром. Мои глаза лезли на лоб вместе с движением стрелки. Мы к тому времени уже были опытные, всё проверяли. Такого уровня я себе не представляла, хотя об этом и писали. Отнесли нашу смородину в контейнер – тогда специальные стальные контейнеры для сбора заражённой продукции ставили во многих местах.

А с 87-м и вплоть до отъезда переселялись летом в любимый наш Ирпень.

С нашими друзьями Шурой и Раей мы любим вспоминать чудесный месяц, когда мы жили на даче вместе. Гриша приезжал после работы, Шурка на выходные. Для детей мы сделали двухэтажную кровать. Старый буфет превратился в шкаф – мы повернули его на 90°, и он точно влез в отведённое место. У нас и печка была, и угольная яма – домик получился чудесный. И на 32-х квадратных метрах все отлично размещались. Кухня, летний душ и туалет были в отдельном домике. Нам важнее было место для отдыха, чем овощи на зиму. А наш сосед, с которым мы на пару поставили на границе участков колонку, попросил воду брать, заходя к нам. Ему было жаль места на тропинку к колонке.

Сколько было приключений в тот месяц! Купание на даче — это целый проект. Сначала надо заготовить воду. До появления электрического насоса её нужно было накачать. Потом на плиту ставился наш огромный пятилитровый чайник. Потом в кувшине разводили первую порцию воды. У нас была балья – , метра два в диаметре. Туда по очереди загоняли детей и купали.

Уголь привезли как раз, когда мы купали детей перед сном. Они выпросились чуточку ещё поиграть. Мы с Райкой остались готовить ужин, и не очень прислушивались к весёлым голосам. К ужину явились совершенно чистенькая Геля и абсолютно чёрные от угля Нина и Лёня. Как я сердилась, а сейчас смешно. А однажды Гелька выпала из окошка, прямо на битый кирпич. Обошлось – всё-таки было очень низко падать.

На шоссе, возле автобусной остановки была продуктовая лавка – самая близкая торговая точка. Не помню, что мы в ней покупали, кроме одного. Там продавалось совершенно замечательное сливовое варенье. Сколько банок мы с Шурой и Раей съели за тот месяц!  С Райкой и тремя детьми мы как-то раз отправились в лес за черникой. Видно, мы пошли куда-то не туда. Я эту часть леса совсем не знала и попали мы там в такую непроходимую чащу, что нам с Райкой было даже не по себе. И стало казаться, что в буреломе кто-то возится – не то кабан, не то медведь. Мы явно заблудились. И никакой черники или земляники и в помине нет. Впереди показалась опушка и мы вышли к какому-то забытому клубничному полю. Сезон клубники уже закончился, но последние ягоды доспели, и уж мы-то не дали им пропасть! Вот и пригодились припасённые для черники ведёрки. От поля добрались до шоссе. Какой замечательный был ужин!

Сколько воспоминаний. Однажды мы видели настоящий детектив. Шоссе находилось выше нашего дачного участка. Поэтому то, что там происходило было хорошо видно. Вдруг на шоссе выезжает тяжёлый грузовик и перегораживает обе полосы. Через пару минут слышим со стороны Киева сирену. По шоссе мчится волга, за ней милиция с сиреной. Как только проехали, видим и другой тягач перегораживает шоссе. Волга домчалась до первого заслона и резко развернулась. Милиция за ней. Прямо слышно, как шины визжат. Водитель увидел, что он в ловушке и сворачивает прямо по насыпи в пойму реки возле участка. Машина тут же увязла. Водитель выскочил и бегом к реке. Причём в руках у него портфель. Но и милиционеры, как оказалось, умеют бегать. Дальше мы видели, как уже в наручниках беглеца повели к милицейской машине. Не каждый день такое кино наяву увидишь.

Ирпенские воспоминания у меня переплетаются с воспоминаниями о Марьяне. Мы давно потеряли с ней связь, но была она столь необычным человеком, что что стоит посвятить ей пару строк. У тёти жила в Ленинграде подруга Люба. Марьяна – её дочка, а Катя – внучка. Я уже упоминала о лете 84-го, когда мы отдыхали вместе. Года через два или три Марьяна вновь надумала провести отпуск в Ирпене. Уже не с нами, а где-нибудь по соседству. Так сложилось, что практически в один день приезжала Марьяна и Гришин троюродный брат из Проскурова с дочкой. Дело было в середине лета, мы жили на даче, а тут надо было ехать в город и принимать гостей. Я ехала на вокзал, а в голове крутились мысли о том хватит ли на всех супа, чем вообще кормить и как всех уложить и есть ли ещё запасная подушка – словом, обычные проблемы советского быта. Подошёл поезд и из вагона выплыла Марьяна. Она именно плыла, а не шла, несмотря на изрядную полноту.

«Ах, Ирочка, какой шарман! Как ты прекрасно выглядишь. Что такое, лямур?» Так встретила меня Марьяна. «Лямур» не слишком вязался с моими прозаическими размышлениями о подушках. Но в этом была вся Марьяна. У неё был дар. Она рассказывала удивительные истории, в которых фигурировали и бабки-целительницы, таинственные браслеты, встречи в церкви и ещё много всякой чертовщины. Но всё это было столь занимательно, что жаль, что она не записывала. Правду сказать, какими-то экстрасенсорными способностями она и сама обладала. Я не верила, но ей удалось залечить мне порез, который из-за бесконечной стирки-готовки неделями не затягивался, за что я ей была очень благодарна. В Ленинграде и Люба, и Марьяна с Катей жили в одной огромной комнате столь же громадной коммунальной квартиры. О нравах в этой «вороньей слободке» можно судить по следующему. Катя и мои дети играли в извечные дочки-матери. Играли на веранде, представляя её своей квартирой. И вдруг Катя, которой было лет 6 или 7, принесла топор и велела поставить за дверью. Зачем это – спросил Лёня. А это от сослуживца - уверенно заявила Катя. Пришлось мне вмешаться и забрать несколько опасный предмет, убеждая, что никаких сослуживцев в округе не водится. Дети мои не очень поняли, что к чему.

Мне даже жаль расставаться с ирпенскими воспоминаниями. Дни, проведённые на даче, были одними из самых счастливых. И когда мы продали перед отъездом квартиру и дачу, то о даче я сожалела больше. Надеюсь, ребятам, которые поселились в нашем домике, тоже жилось в нём хорошо. И, надеюсь они выжили в 2022-м.

Ирпень

 

Все моё дошкольное детстве меня часто вывозили на дачу. Бабушка с дедушкой снимали где-нибудь комнату на месяц или два, и мы там жили летом. Самое яркое воспоминание - вишнёвый сад, в котором я рвала вишни прямо с дерева. Однажды заметила веточку чуть синеватого цвета. Дотронулась, а веточка оказалась мягкой и задвигалась в моих пальчиках. Это было ужасно, я очень испугалась. А папа мне потом объяснил, что это такая гусеница, палочник. Помню походы в лес и землянику, купание в речке, хозяйских кур и кроликов. Да, пожалуй, и всё. Мы жили то в Летках, то в Боярке, то в Конче Заспа.

Гриша мне с удовольствием рассказывал про Ирпень, куда они выезжали каждое лето. Не только Гришина семья, а целый круг их друзей с детьми. Ирпень для Гриши был сказочная страна. Поэтому, вопрос о летнем отдыхе был решён ещё до рождения Лени.

Первый раз мы поехали на дачу, когда Лёне было 1,5 года. В Ирпень ездили электричкой. Городок раскинулся по две стороны от путей. Слева тянулся городской пейзаж, там были дома с несколько этажей, кинотеатр, какие-то конторы. Мы ходили в эту часть только на базар. Дачная часть располагалась между железной дорогой и речкой Ирпень. За речкой начинался лес. Улицы под прямым углом к путям назывались по номерам: Первая линия, Вторая линия и так далее. А поперечные носили названия -Цветочная, Дачная… Здесь дома были одноэтажные, с большими участками. Летом появлялись дачники. Мариам Самсоновна была, как сейчас бы сказали, руководитель дачного проекта. А проект был нешуточный. Надо было взять с собой кучу вещей – мы выезжали на три месяца семьёй в семь человек – Гришины родители и тётя, мы с Лёничкой и Ольга Федотовна. С собой не везли, разве что мебель. В тот год мы жили на третьей линии, в последнем перед речкой доме. В нашем распоряжении были маленькая комнатка, большая зала и кухня. В маленькой поставили Лёнину кроватку и топчан для няни. А все остальные спали в зале. Один месяц отпуск был у меня, другой у Гриши, третий у Гришиных родителей. Мои мама и папа приезжали на выходные. И не только они. Классическая фраза «гости съезжались на дачу» для меня отнюдь не только литература.

Сразу за домом начиналась пойма реки Ирпень. На лугу паслись коровы. По узенькой тропинке шли к маленькому пляжу. Под ногами торфяник. В жару он трескался и из трещин иногда шёл лёгкий дымок. Ближе к речке растянулось морковное поле. У тропинки морковок мало – их попросту воруют ещё в нежном возрасте, когда и чистить не надо. Сполоснул и грызи. Пляж. Здесь речушка делала поворот и разливалась чуть пошире. Можно немножко выкупаться. Редкие рыбаки ловили на удочку плотвичек. Если идти по тропинке дальше, доходишь до плотинки через речку. Перешёл- и ты на опушке леса. Лес смешанный, по большей части сосновый, но есть и орешник, и дубы. В июле созревала земляника. Какое же это удовольствие собирать ягоды! Костянику никто не собирал, а черника здесь попадалась редко. Грибов немного, но с пустыми руками из леса никогда не приходили. И цветы – розовые смолки, белые кашки и жёлтые мелкие цветочки с чудесным медовым ароматом. Букеты из полевых и лесных цветов всегда стояли в доме.

Можно пойти вдоль речки вправо. Тропинка вьётся под заборами, за которыми кусты малины, крыжовника, смородины. Идёшь и ощипываешь ягоды. Они же с ничейной стороны, значит, можно. Ближе к железнодорожному мосту был пешеходный мостик, и по нему тоже можно было перейти в лес. Какой-то весной Ирпень разлился и мостик снесло течением. Он несколько лет простоял в поле, пока в одном из журналов не появилась фотография и подпись: «в Ленинграде разводят мосты и посёлке Ирпень разводят мосты» Кажется, потом мостик все-таки восстановили. В Ирпене находился и дом творчества писателей. В центре, на холме, стоял старый дореволюционный особняк и парк, в котором были построены корпуса, где селились письменники. Мы ходили туда с маленьким Лёней в гости к Паоле Владимировне Утевской. Паола Владимировна писала научно-популярные книжки для детей. Когда она взялась за историю фарфора, её познакомили с Мариам Самсоновной. Лучшего консультанта ей было не найти. Они быстро сдружились и поддерживали отношения и после выхода книжки. Паола Владимировна была остроумным и интересным собеседником и очень смешно рассказывала о быте дома творчества и отношениях между писателями. Ей нравилось, что мы навещаем её с таким хорошеньким малышом, ну как бы внуком. Своих детей у неё, к сожалению, не было. Для меня же попасть в среду настоящих живых писателей было весьма необычно. Как-то раз Паола показала издали весьма пожилую тётку – вон Наталия Забила. У дома творчества был свой транспорт. Гужевой. А именно- телега с запряжённой в неё старой лошадью по кличке Серёжа. На телеге вывозили мусор, привозили продукты в столовую и прочее. Осенью я прочла в газете очерк про Наталию Забилу. Из очерка вырисовывалась чуть ли не амазонка, укротившая лошади в доме творчества. Лошадь в описании сильно смахивала на Фру- Фру из Анны Карениной. Я вспомнила подслеповатого Серёжу и грузную Забилу, и позавидовала фантазии журналистки. Как-то раз Паола Владимировна с восторгом рассказывала, что только на днях вернулась из Переделкино. Уже одно это название было для меня как волшебная музыка. И вдруг … «представляете, приехала в Переделкино Лиля Брик и выходит из машины в таком роскошном красном брючном костюме!» Паолу потряс костюм. Как, Лиля Брик – изумлённо переспросила я - та самая, которая «Лиля, Ося, я и собака Щеник»!? Для меня Лиля Брик звучало почти также, как Наталия Гончарова. Обнаружить, что она жива, и что Паола Владимировна с ней знакома, было просто шоком.

Леонид Пастернак увековечил Ирпень в чудесных стихах, которые привожу не полностью:

Ирпень это память о людях и лете,
О воле, о бегстве из-под кабалы,
О хвое на зное, о сером левкое
И смене безветрия, ведра и мглы.

О белой вербене, о терпком терпеньи
Смолы; о друзьях, для которых малы
Мои похвалы и мои восхваленья,
Мои славословья, мои похвалы.

Пронзительных иволог крик и явленье
Китайкой и углем желтило стволы,
Но сосны не двигали игол от лени
И белкам и дятлам сдавали углы.

Сырели комоды, и смену погоды
Древесная квакша вещала с сучка,
И балка у входа ютила удода,
И, детям в угоду, запечье сверчка.

Я строчку «бегство от кабалы» чувствовала по-своему. Мы уезжали в Ирпень на три месяца. И при всех сложностях быта было ощущение какой-то свободы, наверное, от условностей города. Тишина вечеров, близость к природе давали совсем другое ощущение жизни. Моя свекровь обожала яркие наряды. В городской жизни она себе этого не позволяла, зато на даче могла надеть пёструю юбку из ситца и блузку с большими яркими бусами. Всё это ей очень шло. В Ирпень на дачный сезон приезжали не только из Киева, но и из Москвы, Ленинграда. Помню, идём мы на речку, я с Лёней впереди, свекровь чуть позади. А ещё чуть дальше две ленинградские дамы. Одна говорит другой – посмотри какие бывают чистые цыганки! Свекровь в своих красочных нарядах действительно могла сойти за цыганку. На крошечном пляже все оказались близко друг от друга. Нашлись и общие знакомые, которые с удовольствием представили Мариам Самсоновну ленинградкам. Те очень извинялись. И совершили следующую оплошность. Через пару дней поинтересовались: «скажите, а ваша невестка совершеннолетняя?» Я на даче тоже носила ситцевые сарафанчики и причёску два хвостика. Моя свекровь гордо выпрямилась и произнесла: «моя невестка – дипломированный инженер!»

Когда Лёне было 2,5 года, по соседству сняли дачу Ленка и Марик Котовские с маленькой Ирой. Детям было приволье. Три года мы приезжали к одним и тем же хозяевам. Мне очень нравилась дача на соседней улице. Это был отдельный небольшой домик, который из года в год снимала одна и та же семья. В конце третьего нашего лета Лёня первый раз в жизни влюбился. В девочку Яну, которая и жила в том самом маленьком домике. Лёне было 3,5, а Яне на год больше. Это была любовь – как только Яна появлялась, Лёня ходил за ней как приклеенный. Оказалось, что на следующий год домик освобождается и Мариам Самсоновна тут же договорилась с хозяевами, что мы его займём. К сожалению, ей туда приехать было не суждено.

Нашу «новую» дачу мы снимали у Петра Николаевича и Надежды Александровны Настенко. После войны многим отставным офицерам предлагали под застройку участки в этой части Ирпеня. Петр Николаевич получил два участка – у него была уже взрослая замужняя дочь Инна. Участки разделять не стали – получилась большая территория. Поначалу построила небольшой домик в глубине, где жили все. Позже выстроили дом на два входа для двух семей. Инна с мужем и дочкой Варей жили в одной половине, а Пётр Николаевич с женой и младшей Леной во второй. В домик в глубине стали сдавать дачникам. К моменту, когда мы там поселились, на участке рос фруктовый сад. Огород держали небольшой, только для себя. А на продажу выращивали цветы – гладиолусы, розы, хризантемы. А ещё держали кроликов и нутрий. Чудесные они были люди. Душевные и интеллигентные. Лена была немногим старше нас. Тогда только защитила диссертацию и работала в институте переливания крови. Позже стала доктором наук и директором. У неё была неплохая библиотека, что меня очень выручало. Мы подружились и изредка заезжали к ним даже потом, когда перестали снимать дачу.

Домик был достаточно просторный для всей нашей большой семьи. И многие вещи мы перестали забирать с собой на зиму.

У входа в наш флигель рос огромный куст жасмина. Я ставила коляску в его тени, с крыльца было видно, что делает ребёнок. Это было грустное лето. Каждое утро я ходила на станцию за продуктами. С детьми оставалась Ольга Федотовна, Гриша уезжал на работу. Я звонила домой, узнавала последние новости. В начале июля Мариам Самсоновна попросила, чтобы я приехала. Это был последний раз, когда я её видела живой. Она уже ничего не ела, только пила. И всё же, наверное, больше для меня, чем для себя, сказала, что может быть ещё выкарабкается. А главное – просила меня не оставлять тётю если её не станет. Я, конечно же, обещала.  Через девять дней я позвонила, как всегда, утром и узнала, что конец. Я шла домой и слёзы лились у меня из глаз. Наступила другая жизнь, жизнь без Мариам Самсоновны. Мы как-то раз обменялись фотографиями. Я на обороте своей фотографии написала «дорогой свекрови от любящей невестки», а на фотографии Мариам Самсоновны написан совет «прежде чем начать какое-либо дело посмотри на него глазами свекрови. Иришеньке от меня». Не знаю, получалось ли у меня, но то, что я за пять лет жизни вместе многому научилась – это точно.

После похорон и папа, и тётя тоже перебрались на дачу. По выходным приезжали мои родители. А на той же улице сняла комнату Зефа, школьная подруга тёти. По вечерам, когда дети ложились спать, мы все играли в «Эрудит». Это было увлекательно и отвлекало от грустных мыслей.  А со следующего года и Лёня начал играть с нами. 

В следующем, 81 году я уже вышла на работу, и чтобы продержать детей за городом все три месяца, часть отпуска жили с нами мои мама и папа. И дедушка тоже был почти все время с нами. Семья получилась 10 человек. А по воскресеньям приезжали наши друзья, и друзья родителей, и родственники. Мы даже мамин день рождения праздновали – столы накрывали на улице. Как я справлялась со всем хозяйством- я сегодня уже понять не могу. Няня называла меня качка-прачка. Потому что я без конца стирала – без машины, и воду надо было нагреть.

Во дворе, напротив нашего крыльца стояла огромная бочка с водой. К ней была приставлена небольшая лесенка. Лёне очень нравилось пускать в бочке кораблики, стоя на верхней ступеньке. Однажды он потянулся за уплывшим судном, не удержался и упал головой вниз в бочку. Счастье, что это увидел Пётр Николаевич. В одно мгновение он подскочил к бочке и выдернул Лёню за ноги вверх. Лёня даже не успел наглотаться воды. Но испугаться, я думаю, успел.

Во дворе жила собака Рекс. Несмотря на то, что она была привязана на цепи, это было добрейшее существо. Иногда она отвязывалась, и Лёне было строжайше наказано не выпускать собаку со двора. Не знаю уж как получилось, но 2 июля, в годовщину нашей свадьбы, Гриша остался дома. Надежда Александровна прибежала почти в слезах – из плохо закрытой клетки разбежались нутрии и кролики. И началась охота! Петр Николаевич с Рексом искали животных, а Гриша должен был схватить беглеца за шкирку или уши и водворить с клетку. Дедушка мой сидел на крыльце и с большим азартом наблюдал за охотой. Он прямо подскакивал на стуле, когда Рекс делал стойку и облаивал очередной куст. Гриша тоже вошёл во вкус. Уже почти все были изловлены. И тут попалась здоровенная крольчиха. Осторожно, она котная! – закричала Надежда Александровна. Гриша на минуту отвлёкся. И напрасно. Крольчиха изрядно лягнула его в бок задними лапами. Потом у него несколько недель не сходил синяк. Я смеялась: в честь годовщины нам устроили знатную охоту в имении. Прямо-таки дворянское развлечение.

В то лето 81-го Лёня стал какой-то нервный, быстро уставал и я не могла понять, что с ним происходит. Он резко вытянулся, похудел. Осенью выяснилось, что он болен диабетом. В шесть лет. Я не могла этому поверить. Мне казалось, что этого не может быть. Но увы. И надо было строить другой быт, нужна была диета, в садик нужно было носить свою еду, так как многое ему не подходило. Мама устроила его в лучшее место - в детское отделение института эндокринологии. Но шестилетние дети должны были лежать сами. Родителей пускали только в определённые часы. У Лёни была любимая игрушка – поросёнок Рюша. Был он резиновый, весьма потёртый, с пищалкой, которая давно не работала. Но любимый. Однажды вечером Лёня позвонил в слезах – Рюша пропал! До института было час езды, да и не пустили бы меня уже в это время. Ленка Котовская предложила своего поросёнка, такого же, но только «девочку», в розовой юбке, а не зелёных штанах. Ленка жила на Виноградаре, тоже в часе езды от нас, если не больше. Мы разрабатывали операцию, как переправить Лёне Рюню, и легенду по внезапной смене пола. Папа собирался обойти все игрушечные магазины. Но к утру Рюша благополучно нашёлся – он залез в подушку. В институте Лёня лежал ещё не один раз. Я всегда буду благодарна его врачам за их помощь. Особенно первому врачу Ларисе Ивановне за её работу со мной. Её установками я пользовалась всё Лёнино детство.

Мы прожили у Настенко с 1981-го до 1983 года. Лето 83-го было особенно тяжёлым. В июне мы собрались на Азовское море. Но что делать в июле и августе. Я хотела скооперироваться с моей подругой Лелькой, но тётя восстала – ни за что. Она уговорила меня пригласить с нами на дачу её подругу детства Любу Коган с дочкой Марьяной и внучкой. Теоретически всё звучало заманчиво. Марьяна пробудет с тётей на даче в июне. А в июле – августе мы будем со своими детьми и её Катей, которая как раз по возрасту между Лёней и Ниной. Люба, уговаривала меня тётя, вполне бодрый человек. Она тоже будет в помощь.

О Марьяне Гриша рассказывал неоднократно. По его словам, выходило, что тётя Люба оригинальная особа с вздорным характером, Марьяна -потрясающая фантазёрка, способная убедить в правдивости своих фантазий кого угодно. Мне стало любопытно. Первая часть плана сработала вполне благополучно. Мы с Марьяной нашли общий язык, я оставила ей дачу и тётю, и мы уехали. Вернулись через месяц, побыли все вместе пару дней, и Марьяна уехала. Дети с Катей вполне подружились. Но тётя Люба тяжело заболела, а у Ольги Фёдоровны обострился ревматизм, она почти ничего руками делать не могла. Так что на нас с Гришей была семья из трёх беспомощных пожилых взрослых и трёх детей. Я приезжала с работы и заставала во дворе таз для купания детей, заполненный грязной посудой. За вечер нужно было успеть всё – помыть посуду, приготовить еду, сделать уколы Любе, постирать и пообщаться с детьми. Я сейчас действительно не понимаю, как я успевала. А Гриша ещё и работал над диссертацией. Это было трудное лето.

Осенью я расхворалась, и мне прописали уколы какого-то лекарства, которое нужно было вкалывать самой длинной иглой. На территории института была поликлиника, так что можно было сходить уколоться прямо на работе. Однажды мне попалась неопытная медсестра и в результате на месте укола возник абсцесс. Никакие консервативные домашние средства не помогали. Пришлось идти к врачу. Хирургом у нас в поликлинике работал здоровенный мужик с руками как у шахтёра. Доктор Фридман. Было ему уже хорошо за семьдесят, и он из оперирующих хирургов перешёл на поликлиническую работу. Ну что же деточка, сказал он, полюбовавшись на мою пятую точку, надо оперировать. Но пока рано – абсцесс должен дозреть. А когда это произойдёт? – поинтересовалась я. А вот когда почувствуешь, что температура повышается, сразу приходи. Я тебе тогда дам направление, чтобы тебя оперировали по скорой. Он оказался прав. Температура нарастала с чудовищной скоростью, и к Фридману я зашла уже пылая. Вот направление, немедленно поезжай! Все будет в порядке – напутствовал меня доктор. Так и было. Меня практически сразу отправили в операционную. Я лежала на животе и краем глаза видела, что фонтан гноя из меня добил до потолка, то есть больше чем на пять метров. Всё это случилось в пятницу. А в субботу и воскресенье персонал выходной и перевязок нет. Даже в гнойной хирургии, куда я попала.

Я лежала в палате на восемь или десять человек. Рядом со мной – преподаватель института, которая в войну была лётчицей. По диагонали – глуховатая тётка, у которой была одна тема для разговора: крысы. Она знала тысячи историй о них, одна ужасней другой. Всё время, пока она не спала, она садилась на свою койку и начинала: а вот я вам шо расскажу. Була писля вийны…. Моя несчастная интеллигентная соседка не могла это слышать. Чем больше она просила замолчать, тем громче говорила крысофилка. Она думала, что её просят рассказывать ещё. Соседка закрывала голову подушкой, но это не помогало. К середине воскресенья в отсутствие перевязок запах в палате стал просто осязаемым. Кроме меня -молодых не было. Поэтому, как только в понедельник появился врач, я потребовала меня немедленно выписать. Но ведь тебе нужны перевязки – возразил он. Я буду ходить в поликлинику, только выписывайте скорее – умоляла я. Так я начала ходить на перевязки. К тому же Фридману. Я заходила в кабинет, и он тупо смотрел на меня. Я молча шла к стенке, ложилась на топчанчик и поворачивалась к доктору нужной частью. А-а-а, Комская! – радостно говорил доктор. Здравствуйте, здравствуйте. И делал перевязку. В лицо он меня не узнал ни разу!

К сожалению, мои проблемы со здоровьем на этом не кончились. В Киеве свирепствовал грипп. И меня он не миновал. Я тяжело переболела, опять с высокой температурой. А через некоторое время у меня начались слуховые галлюцинации. Они возникали только когда я была одна. Вдруг в ушах звенело, и я слышала голоса. Причём я могла сказать, чьи это голоса, но что говорили- нет. Невропатолог пожала плечами и отправила меня сделать рентген черепа и анализ крови. И то и другое оказалось в норме. И я, успокоенная, шла домой через двор. В этот момент опять возникли голоса, и я потеряла сознание. Очнулась в толпе людей, из головы текла кровь, приехала скорая. Голову мне зашили, а вечером мама уже привела ко мне своего однокурсника-невропатолога. Он удивился рекомендациям коллеги, отругал маму, что не обратилась раньше и назавтра я была уже в больнице на обследовании. Оказалось, что это осложнение после гриппа. Эпилепсия. Несколько лет меня лечили люминалом, потом появились другие препараты. С тем и живу. В Израиле у меня уже приступов не было, но без таблеток, к сожалению, обойтись нельзя.

В июне Гриша защитил диссертацию. Все прошло успешно. Огромный труд был позади.

Зиновий Григорьевич женился в 1981-м. Всё время, пока он ухаживал за Шелей Соломоновной, тётя устраивала истерики, скандалила и изрядно портила нервы и ему, и нам. На меня это тоже влияло. Но и без тёти я очень тяжело восприняла папину женитьбу. По молодости лет мне это казалось предательством. Безусловно, я была не права, но тогда мои чувства были другими. И когда была скромная свадьба в ресторане я наотрез отказалась танцевать. Это я-то, которая всегда не могла усидеть при звуках музыки.

Папа переехал к Шеле Соломоновне. Кое в чем мне стало легче, и постепенно я смирилась, а потом и подружилась с ней. Она была добрым, чутким и умным человеком. И мои родители тоже её сразу поддержали. Для наших детей Шеля Соломоновна сразу стала бабушкой. Мариам Самсоновну даже Лёня почти не помнил, так что им было легко. Тётя болела все больше и больше. Летом 84-го мы уехали на дачу всего на две недели – на большее время её не с кем было оставить. Но об этом чудесном лете чуть ниже.

Семья моего мужа

 

Гриша много рассказывал мне о своём замечательном дяде Боре и своих двоюродных братьях Грише и Роме Комских. Борис был старшим братом Зиновия Григорьевича. Когда началась война, ему было 17 лет. Отец ушёл в ополчение и не вернулся. Зиновий Григорьевич рассказывал, что случайно встретился с ним перед отправкой на фронт. Отец снял с себя пиджак, отдал сыну. Больше не виделись. Мама с братьями эвакуировалась в Чимкент. Вскоре Борис попал в Орловское пехотное училище. Начиная с Курской битвы, был на фронте миномётчиком. Был ранен и вернулся в строй. Победу встретил в Германии. Ещё в школе он писал стихи, ходил в литературный кружок. В армии писал заметки в армейскую газету. Так он оказался в редакции дивизионной газеты.

Мама, Нина Давидовна, овдовела. До войны она не работала, специальности никакой не было. Единственное, что выручило в военные годы – швейная машинка, которую она захватила в эвакуацию. В еврейских семьях было принято заботиться о вдовах. В семье был вдовец, Пинхас, с взрослой дочерью Адой. Он возвращался во Львов. Два вдовца, ещё не старые. Так Нина Давидовна вышла замуж второй раз. Младший сын, Зиновий, поступил во Львове в институт. Борис оставался в армии. Но с Адой, конечно, познакомился, и это была судьба. Ада была красавица. О такой жене молодой офицер мог только мечтать. Они поженились. А дальше пять лет молодой редактор газеты с семьёй провёл на Чукотке. В 1951-м родился старший сын, которого, конечно, назвали Гришей в честь погибшего деда. Когда же родился мой будущий муж, его тоже назвали Гриша. Гришу во Львове стали называть Гриша -большой, он на два года старше. Но вот моего Гришу никто маленьким не называл, он был явно крупнее двоюродного брата.

Мы приехали во Львов пасмурным зимним утром, когда студентами ездили туристским поездом в Карпаты. Я сразу стала называть дядю Борю дядей, чем он потом гордился и всегда говорил, что был раньше признанным родственником, чем все остальные. Невысокий, подтянутый, с чудесным чувством юмора, с добрыми и умными глазами. Таким я его увидела тогда, таким помню.  Тётя Ада, действительно была очень красивой женщиной, как меня Гриша и предупреждал. В их доме я сразу почувствовала себя легко. Ромы почему-то не было. Зато Гриша был. Позавтракав, мы втроём ушли гулять. Какую потрясающую экскурсию устроил нам Гриша! Казалось, о городе он знал всё. Он показывал нам Львовскую архитектуру, детали, на которые я бы сама никогда не обратила внимания. Я была потрясена его знаниями, и даже слегка подавлена таким интеллектом.  Дядя Боря был большим любителем поэзии и собрал огромную библиотеку. Я вытаскивала Ронсара и Вийона, Превера, Беранже. Перечитывала, что-то даже переписывала. Всех этих поэтов я знала благодаря поэтическим вечерам Вячеслава Сомова. Но держать в руках книги – это было счастье! А потом я села просматривать все сборники Пастернака. Я искала «свеча горела на столе». Меня мучила загадка этих стихов – почему их нет ни в одном сборнике?! На этот вопрос даже дядя Боря не мог ответить. Много лет спустя я нашла отгадку в романе Доктор Живаго. На мой взгляд лучшее, что есть в романе – это стихи в приложении. В.Сомов обладал изрядной смелостью, читая их со сцены.

С той первой встречи я полюбила дядю Борю. Он приезжал в Киев ещё много раз. И мы, хоть и не часто, бывали в Львове. Приехал к нам даже в Израиль, ещё когда мы жили в Рамат Гане. К этому времени он уже демобилизовался. Но работать не перестал, вместо газеты военного округа стал главным редактором газеты еврейского общества «Шофар». Мы шли поздно вечером через сквер и на нас залаяла собака. Хозяин немедленно на неё прикрикнул. Собака замолкла, а дядя Боря заметил: каждая собака здесь понимает иврит!

Перу Б.Комского принадлежат восемь книг и бессчётное количество статей. И, к счастью, даже сохранилась запись интервью с ним. Сколько тёплых воспоминаний о нём опубликовано после его ухода. Он был чудесным человеком.

Его сын Гриша тоже человек незаурядный. После школы поступил на архитектурный факультет Львовского строительного. Когда он был на первом курсе, группа ребят выпустила самодеятельный журнал. Уже то, что журнал был не комсомольский, не одобренный, а самодеятельный- было крамолой. А в нём нашли какие-то статьи с критикой не то, чего не надо, не то, кого не надо. И собрали комсомольское собрание, призванное осудить и заклеймить. Гриша выступил в защиту ребят и тут же вылетел из института, из комсомола и в 24 часа оказался солдатом в доблестной советской армии где-то на восточной границе. Хорошо ещё, что не за решёткой. В армии ему пришлось очень несладко. Но выстоял, вернулся во Львов и даже кончил вечерний факультет всё того же строительного. Правда, уже не архитектором. Работа инженером ему не слишком была интересна, и он переквалифицировался и стал художником-витражистом. Во Львове его витражи были востребованы. У нас сохранились чудесные Гришины рисунки в нашем свадебном альбоме. Гриша женился через год после нас. Родилась Юля. А сейчас Юля доктор наук в США, Гриша с Ниной в Германии в Гейдельберге. В1998-м мы приехали к ним. И так же, как когда-то во Львове, Гриша водил нас по Гейдельбергу. Мы приезжали к ним потом не один раз. В наш последний приезд Гриша поразил меня рассказами о семье. Зиновий Григорьевич ко второму мужу своей мамы относился не слишком тепло. По-видимому, и второй его зять, и даже дочь не слишком с ним ладили. А для Гриши-большого он был единственный дедушка. Гриша был подростком, когда дед умер. В комнате стоял простой сосновый гроб и Грише стало ужасно обидно. Он отправился домой, взял отцовский отрез (военные получали ткань для мундиров) и всю ночь сидел и обивал гроб тканью. Я так и видела худенького подростка, который при тусклом свете в почти пустой комнате украшает гроб своего деда. Меня потряс его рассказ и очень жаль, что Гриша его не записал. Гриша всегда несколько подавлял меня интеллектом, я робела перед его знаниями и категоричностью. Терпимостью он не отличается. А в ту нашу встречу я увидела его по-другому. С Ниной, женой Гриши мы всегда видимся с удовольствием. Трудно назвать это дружбой, слишком мало и редко мы общаемся. Но родственные чувства от частоты встреч не зависят.

Блюма Григорьевна Штеренгас, Гришина бабушка, родилась в городе Проскурове, который в советское время был переименован в Хмельницкий. Чем не понравилось старое название- Проскуров- я не знаю, тем более, что Хмельницкий уже был увековечен на карте, превратив Переяслав в Переяслав-Хмельницкий.  Из Википедии: «В 1806 году в Проскурове насчитывалось 487 домов, из которых только один каменный, лавок — 68 деревянных и 7 каменных, мельниц — 2, греко-русская церковь, католическая часовня и две синагоги. В 1897 году население города составляло 22 855 человек, в том числе евреи — 11 369» По семейным преданиям, одной из этих мельниц, лет на 70 позже, владел Герш Йойль Штеренгас, отец Блюмы Григорьевны. У нас даже есть его фотография, от него отсчитывается семейная история.  У Блюмы Григорьевны были сестры Рудя и Ева, и братья Авраам, Михаил и Зяма. Я не застала в живых никого из них. Об их детях, то есть двоюродных братьях и сёстрах моей свекрови, расскажу позже.

В этой семье все три сестры (Блюма, Ева и Рудя) стали врачами. Блюма и Рудя в гражданскую войну служили в Красной армии. Блюма Григорьевна была зубной врач и челюстно-лицевой хирург.

Гришин дедушка Самсон Исаакович Кац был из того же Проскурова. Был он, по рассказам многих, кто его знал, очень некрасив и столь же обаятелен. Гимназию он окончил, как сейчас бы сказали, заочно. Экзамены сдал экстерном. Его аттестат – одна из семейных реликвий. Позже окончил коммерческое училище и работал экономистом. При этом был энциклопедически образован, знал несколько языков. В том числе английский, который выучил уже совсем немолодым человеком, чтобы читать Байрона в оригинале.

Во время войны, как я уже писала, семья жила в Самарканде, где Блюма Григорьевна работала в госпитале. 

6 ноября 1943 года Киев освободили от немцев. Война ещё не окончена, до Победы было ещё далеко, но в одном домике в старом городе Самарканда эту новость праздновали как никакую другую до этого. Киев свободен! Можно вернуться домой! Было не ясно, куда и когда, но безусловно вернуться. Не все киевляне решались на обратный путь, многие оставались на Урале или в Средней Азии. В семье Кацев-Штеренгасов не было двух мнений -все были за возвращение. Самсон Исаакович и Блюма Григорьевна и две их дочери Мура и Ива приехали домой в 1945-м. «Домой» оказалось фигурой речи, довоенного дома не существовало. Не знаю каким образом, семье удалось построить маленький глинобитный домик в Песчаном переулке на Шулявке. Не ищите его на карте – этого переулка давно уже нет, хотя в Википедии он, к моему удивлению, числится.

Домик на Песчаном оказался счастливым. Он был невысок -до потолка метра 2, не более. Весной  талая вода лилась прямо через порог. И всё же это был счастливый дом. Вскоре кроме 19-летней Муры и 23-летней Ивы семейство пополнилось племянником и племянницей Самсон Исааковича- Илюшей и Ивой-маленькой. Иногда к ним присоединялись Оксана и Виталик, брат и сестра, сироты, дети репрессированного военного, под чьим командованием служила в гражданскую Блюма Григорьевна. Работающих на всех было двое. Потом Мура вышла замуж, и там же родился Гриша. Несмотря на тесноту и довольно скудные доходы, жили очень весело и дружно. Илюша учился в Политехническом, Ива-маленькая- в Педагогическом, Мура -в Силикатном институтах.

Сколько смешных рассказов я слушала об этих годах! Ива и Илюша, и многие друзья, родственники, кто приходил в этот тёплый дом, вспоминали о нём, как о самом райском месте на земле. Я думаю, это было воспоминание о молодости. Но, наверное, ещё и теплота и гостеприимство Блюмы Григорьевны и Самсон Исааковича. Вспоминали, как спали на столе, если приезжали гости.

У Блюмы Григорьевны (она была зубной врач) всё в то же домике был кабинет. Иногда, когда приходил несчастный на удаление зуба, Блюма Григорьевна высовывалась из-за двери и говорила: «мэйделе, сейчас будут деньги на кино!».

Оксана давала советы: Бюма Григоровна, лийте бiльше води у каструлю – вийде бiльше супа».

Сколько смешных рассказов я слушала об этих годах! тетя Ива, Илюша и многие друзья, родственники, кто приходил в этот тёплый дом, вспоминали о нём, как о самом райском месте на земле. Я думаю, это было воспоминание о молодости. Но, наверное, ещё и теплота и гостеприимство Блюмы Григорьевны и Самсон Исааковича. Вспоминали, как спали на столе, если приезжали гости, и как ждали, чтобы пришёл кто-нибудь удалять зуб, чтобы были деньги девочкам сходить в кино, и о Илюшиной женитьбе.

Ива-большая, то есть Ревекка Самсоновна блестяще знала немецкий язык. Отступая, немцы не успевали уничтожить свой архив. Поэтому они просто перемешали все документы и бросили. Для их упорядочивания и подготовки свидетельств преступлений немцев была создана группа переводчиков. В ней и работала тётя. Она вскоре подружилась с машинисткой, Розалией Сауловной, старше Ивы лет на 10. У этой машинистки была дочка Инна. Ива очень хотела познакомить Илюшу с Инной, тоже студенткой. Как бы не так! Как только Илюша слышал голос Розалии Сауловны, он тут же выпрыгивал в окно. Но однажды он замешкался. И это была любовь с первого взгляда. 

В анналы семьи вошла фраза «мама, при чем здесь дождь!», когда Инна в только что купленном костюмчике собиралась на свидание во время ливня. Когда Розалия Сауловна передала этот диалог, семья решила готовиться к свадьбе и не ошиблась. Илюша получил назначение в Магнитогорск, Инна отправилась с ним, не задумываясь. Там и родился Саша. Как нелегко пришлось Инне в Магнитогорске- я знаю от неё самой.

У нас в Киеве висела копия картины Ю.Я.Лемана «Парижанка». Киевляне могут её помнить по Киевскому музею русского искусства. Все в один голос утверждали, что портрет необыкновенно похож на Инну в молодые годы.

Для Гриши Илюша был любимый дядя, которого он помнит с рождения и дядей никогда не называл. Я познакомилась с Инной и Илюшей на нашей свадьбе. Они были младшие родственники в старшем поколении. Мы сразу подружились.

Илюша был музыкален, прекрасно пел. У нас на свадьбе он спел, разумеется, а капелла, Эпиталаму из оперы А. Рубинштейна - пою тебе о Гименей.

Илюша был прекрасным инженером, проектировщиком. Многие годы работал главным инженером проектов. Инна, окончив библиотечный институт, работала в библиотеке. С ними всегда было легко, весело и интересно. Илюша собирал альбомы импрессионистов, любил живопись. Моя мама и Инна тоже дружили. Они были «коллеги по общественной работе» - политинформаторы. Была такая обязанность – проводить политинформации. Как-то само собой получалось, что во многих организациях это была, как говорится, еврейская «порнуссе». Мама и тётя Инна регулярно встречались на районных семинарах для политинформаторов.

В году 1998-м Инна и Илюша переехали в Израиль. Поселились рядом с Ивой-маленькой- сначала в Зихроне, потом переехали в хостель в Хадеру. Во всех наших поездках на север или обратно мы обязательно навещали их всех. Как-то раз мы сняли циммер в районе Кейсарии и привезли к себе на вечер их всех. И опять звучали воспоминания о Песчаном. Какой чудесный был вечер!

Наши внучки тоже знали, что во всех летних поездках обязательно заедем в Хадеру. Шелли помнит ещё и тётю Иву, младшие уже только Илюшу и Инну, Мая может быть будет помнить только Инну…

За несколько недель до Илюшиной смерти мы заехали к ним. Илюша был уже слаб, передвигался только на кресле. Выглядел он, честно говоря, уже страшно после нескольких операций на лице. И вдруг он говорит: я хочу вам спеть. И спел совершенно молодым сильным голосом «чому я не сокiл, чому не лiтаю». У меня стояли в глазах слёзы.

Тётя Инна через год переехала из хостеля в дом престарелых. Мы туда ездили, последнее время уже не по дороге, а специально к ней. Ей было трудно и одиноко. Но как же она умела радоваться! Как любила пошутить и рассказать что-то интересное. Война на Украине стала её неутихающей болью. Ей особенно трудно было, поскольку не с кем было вокруг поговорить. Телефон, это всё же не совсем то же самое, что живой голос.

Мы навестили её 31 июля с девочками. И хотя был карантин, нам удалось пообщаться, пробравшись к ней под окно. Окно я нашла сразу, потому что на нём постоянно дежурила кошка. Эта невзрачная кошка сама выбрала тётю Инну, всегда её встречала на прогулках и неизменно сидела снаружи её окна, скрашивая тёте Инне одиночество. Через неделю её не стало.

В 1953-м началось дело врачей. Евреи превратились в «безродных космополитов». Ревекка Самсоновна была знакома и, кажется, дружна с кем-то из членов еврейского  антифашистского комитета. И хотя эти знакомства относились к её жизни в Ташкенте, в те тяжёлые годы от ареста не был застрахован никто. Особенно в опасности были гуманитарии. А тётя как раз защитила кандидатскую диссертацию. Не знаю подробностей, но от беды подальше Ревекка Самсоновна отправилась в Псков преподавать историю в Педагогическом институте. Она прожила там несколько лет и подружилась со многими. Там же работала её подруга детства Люба Коган, с которой мне довелось познакомиться лет через пять. Вернувшись в Киев, Ревекка Самсоновна начала работать на заводе «Ленинская кузница». Ещё работая с немецкими документами, она освоилась с работой в архивах и стала серьёзным специалистом. Она сумела найти нужные документы, подтверждающие столетие завода в 1962-м году. К этому событию на заводе открыли музей, директором которого и стала Ревекка Самсоновна. Завод «Ленинская кузница» был судостроительным. Выпускал как рыболовецкие суда, так и небольшие военные, вроде тральщиков и …. Собственно, а чем сейнер отличается от тральщика?

В 1935 -1936м году со стапелей завода сошло шесть мониторов. Один из них был назван «Железняков», в честь легендарного матроса Железняка. Этот корабль героически сражался в составе Днепровской, потом Дунайской флотилии. После войны с судна сняли всё вооружение и превратили в плавучий склад, а после и вовсе исключён из перечня судов и служил пристанью. Ревекка Самсоновна решила превратить бывший героический корабль в памятник. И взялась за это дело с энергией и энтузиазмом. Это стало делом жизни, не один год Ревекка Самсоновна боролась за корабль, который следовало оттранспортировать в Киев с низовьев Днепра, отремонтировать  и заново вооружить.10 июля 1967 года установлен на бетонном постаменте возле судоверфи. Тётя рассказывала множество историй про эту эпопею, про людей, которые ей помогали. Рассказывала мне, нашим друзьям и даже нашему сыну. Как-то раз Лёня возился с игрушками, чем-то елозил по полу и, как водится у детей, сам с собой разговаривал. Я прислушалась. «Вот идёт тётя Ива поднимать монитор», говорил он, передвигая какую-то игрушку. Памятник стал частью музея, который тётя собирала, оформляла, дополняла. Она же водила там и экскурсии. В общем, она была пионером в своём роде. Это позже появились музеи почти на каждом предприятии. Тётя написала несколько книг – по истории завода, про монитор, а позже- по истории Николаевского судостроительного завода. Словом, тётя была человек творческий. А личная жизнь не сложилась, как у очень многих женщин её поколения. Война унесла жизни слишком многих мужчин. Тётя выдумывала себе личную жизнь и рассказывала мне всякие истории. Рассказчик она была замечательный. Наверное, если бы не болезнь, то и характер был бы у неё получше.

Так же, как и у меня дома, мама была центром большой семьи Подгаецких, так и дом моей свекрови был центром семьи Штеренгас. К моему появлению в семье в Киеве жили ещё двоюродные сёстры Маруся, Рина и братья Саша и Сюля.

Тётя Маруся была старшей. Была она инженер, очень деятельная и полной противоположностью Ревекке Самсоновне. Когда я пыталась пересказывать ей тётины семейные истории, она только посмеивалась и говорила, что на самом деле… И дальше был чёткий и сухой рассказ без всякого налёта романтизма. Никаких фантазий. Мы с ней подружились. Мне очень нравились её логичные, твёрдые взгляды, ясное мышление и здравые суждения. У неё было два родных брата – Сюля и Миля, который погиб во время войны. Вдова Мили с сыном Серёжей жила в Воронеже. Как-то так получилось, что каждая из незамужних двоюродных сестёр выбрала себе любимого племянника. У Ревекки Самсоновны – Гриша, а у Маруси – Серёжа. Мне бы следовало называть её Мария Абрамовна, но я так никогда не говорила, только тётя Маруся. Серёжа был больше чем на 10 лет старше Гриши, и к моему появлению его старшая дочь была уже замужем, а младшая- старше нашего Лёни на год. Тётя Маруся была ей бабушкой – привозила отдыхать в Киев, сама подолгу жила в Воронеже. За месяц до отъезда она начинала собирать продукты – мясо, колбасу, сосиски. Всё это замораживалось, и в Воронеж тётя Маруся ехала с абсолютно неподъёмными рюкзаками. По её словам, ничего подобного в Воронеже купить было нельзя.

Тётя Рина была самой младшей. Мы жили неподалёку. Она- на Большой Подвальной, мы на Львовской площади. У тёти Рины была комната в коммуналке. Я не застала уже её родителей- Исаак Леонтьевича Черницкого и маму Рудю Григорьевну. Тётя замечательно рассказывала, как Рудя, которая была, как и Гришина бабушка, врач в полку Щорса, увидела у белополяков пленного офицера. Влюбилась в него и … выкрала, пользуясь красотой, хорошим воспитанием и лошадьми конармии. Увы, я не помню деталей, а придумывать не умею. Рудя Григорьевна была прекрасный педиатр вплоть до 1953 года, когда из-за дела врачей с ней случился инсульт, от которого она так и не оправилась. Исаак Леонтьевич был дерматолог, и моя мама его хорошо знала. В той самой коммуналке на Большой Подвальной они жили и до войны. Как-то раз, на Пасху соседи уж очень громко стали обсуждать, что жиды распяли Иисуса. На что Рудя Григорьевна, не сдержавшись сказала, что Иисус Христос тоже был еврей и это было внутреннее еврейское дело. Что тут началось! Пришлось Руде Григорьевне спасаться бегством в своей комнате и забаррикадировать дверь. Мебель в те годы была тяжёлая. Соседка же заявила «Всё! Я иду во Владимирский собор к батюшке. Если он только скажет, что Иисус не еврей, мы тебя убьём». Вернулась через час. «Григорьевна, выходи. Твоя правда.» После этого антисемитские выступления в квартире поутихли.

Тётя Рина жила уже с другими соседями. В мире и дружбе. Во время войны и Рудя Григорьевна, и Исаак Леонтьевич были военврачами в полевых госпиталях. Их старший сын Григорий учился в военном училище, а школьницу Рину девать было некуда. Она была с мамой, и её оформили писарем. Так тётя Рина, 1935 года рождения впоследствии стала ветераном войны.

Тётя Рина была самой младшей из двоюродных и в любимые племянники выбрала не Сашу, сына родного брата, а Женю, сына дяди Саши. Моя свекровь говорила, что у Рины характер типичной младшей сестры, немножко избалованной. Для меня она всегда была большим другом, и не раз выручала нас в сложных ситуациях. И нашу  внучку Ринат назвали в память о тете Рине.

Дядя Саша был весёлым и остроумным. С ним всегда было интересно. Женина мама, тётя Лиля, в молодости была красавица, но я её уже такой не видела. Отец дяди Саши был известный врач, терапевт. Одно время был даже личным врачом Мануильского. Так в году 1955-м – 1956-м он оказался в правительственной делегации в США и привёз оттуда холодильник производства Дженерал электрик. На это чудо техники ходила смотреть вся семья. Этот холодильник пережил и Наум Александровича, и дядю Сашу и, увы, Женю. В пятидесятых семья дяди Саши жила в коммуналке. Его сын Женя и мой троюродный брат Витя Лопата были соседями, ходили в один детский сад и дружили всю жизнь. Витя был талантливый инженер. Его специальность – медицинская техника, аппараты для пульмонологии. Когда он писал кандидатскую, ему нужна была консультация пульманолога. По публикациям он нашёл в Ленинграде Г. И. Черницкого. Очень долго искал к нему протекцию. Когда же они наконец встретились и разговорились, Черницкий сказал «как говорит мой киевский брат…» и Витя услышал что-то очень знакомое. Осторожно поинтересовался, не знаком ли Григорий Исаакович с Александром Наумовичем Соколом. И понял, что совсем не там надо было искать протекцию к Г.И. Черницкому. Тётя Лиля Сокол, по словам моей свекрови, была очень хороша собой. За ней ухаживали одновременно два двоюродных брата – Сюля Штеренгас и Саша Сокол. Началась война, все трое эвакуировались на Урал. Саша вскоре отправился на фронт, а Сюля остался на военном заводе. И хотя Сюля был рядом всю войну, замуж она вышла за Сашу. Женя родился в 1945-м. Тетя Лиля умерла абсолютно внезапно, во время телефонного разговора. А дядя Саша прожил ещё много лет. Последние годы вместе с сыном Женей, в Москве.

Не получается у меня живо написать обо всех этих ушедших людях. А жаль. Они все были мне дороги, и я храню светлую память о них. 

Дела семейные. Первые годы.

 

Моя жизнь в те годы отнюдь не ограничивалась работой. Огромную часть времени поглощал быт. Купить продукты – проблема, приготовить из них что-либо съедобное, желательно вкусное – другая. Стирка без стиральной машины (она появилась у нас в году 84-м – 85-м) – тоже не простая работа. Правда, постельное бельё я не стирала. Правильные хозяйки его ещё и кипятили (вываривали) и крахмалили. Я же сдавала в прачечную. А консервирование, варка варенья…. Как у меня хватало сил, не знаю. Но все так жили, мы не исключение. Построить связный рассказ о нашей домашней жизни вряд ли удастся. Так, отдельные картинки.

Мы поженились после моего пятого курса. Ближе к свадьбе встал вопрос, где же мы будем жить. В отличие от многих выбор у нас был. Я с родителями и дедушкой жила на Печерске, в очень хорошей трёхкомнатной квартире. У меня с первого класса была моя комната. Небольшая, но Гриша бы вполне в ней поместился. Гриша жил с родителями тётей в двухкомнатной квартире на Некрасовской. Казалось бы, рассуждать нечего. У нас площадь явно больше. Но тут вмешалась Гришина мама. Она ни за что не хотела, чтобы Гриша уходил в другую семью. Дальнейшее показало, что она была права. Я и сама не очень хотела жить с мамой. Мне хотелось самостоятельности, и я понимала, что дома будет не просто. Но как сказать маме? Она и представить не могла, что я перееду. Пришлось. Было пролито много слёз, но в конце концов всё уладилось.

Свадьба у нас была очень весёлая. Честно говоря, всё организовали родители. И оплатили тоже. Никто не считал чьих гостей больше – разделили все расходы пополам. И у моих, и у Гришиных родителей был одинаковый подход к денежным вопросам. Я тогда не очень понимала, насколько это оказалось важно в нашей совместной жизни. Мы были воспитаны одинаково. Без швыряния денег на ветер и без излишней скупости. Зато поняла Мариам Самсоновна и очень это ценила. В общем, у родителей тоже отношения сложились.

В день свадьбы я ждала Гришу дома, по-моему, к часу. Мы поехали, как было принято в ЗАГС. В «шоколадный домик», как его называли киевляне.  Это бывший особняк известного купца С.С. Могильницкого. Интерьер там был соответствующий, в купеческом стиле с чудесной мраморной лестницей.  Часть гостей ехала за нами, часть приехала прямо к ЗАГСУ. Традиционная регистрация, традиционный снимок на лестнице. Чем больше лет проходит, тем дороже мне эта фотография – на ней все ещё живы. После регистрации мы, опять же по традиции, поехали возложить цветы к памятнику Неизвестному солдату, ещё проехались по городу и уже потом -в кафе "Мрiя" на ул. Леонтовича, на свадьбу. Поднимаемся мы с Гришей по лестнице на второй этаж, за нами друзья, родственники. У нас с Гришей некоторая эйфория. Я без очков (по маминому настоянию) так что вижу весьма приблизительно. Гриша же вообще никуда, кроме как на меня, не смотрит. На площадке прямо перед нами весьма замызганная дверь, куда я и направляюсь. В последний момент чувствую, как Олег за талию поднимает меня над полом и разворачивает на 90 градусов. И шепчет в ухо «Ирина, не туда, это мужской туалет».  Всё обошлось. Свадьба была чудесной.

Квартира Гришиных родителей на Некрасовской состояла из двух комнат. В меньшей жила тётя, Ревекка Самсоновна. Большая называлась столовая. В ней же спали Гриша и родители. После свадьбы тётя уступила нам свою комнату. Я проснулась и с ужасом услышала громкие рыдания.

-Гриша, кто это? Что случилось? К моему удивлению, Гриша спокойно ответил: не обращай внимания, у тёти истерика, с ней бывает. Для меня же это был шок. В нашей семье никогда никто не выражал чувств таким образом. Мамины слёзы я видела всего пару раз в жизни. На похоронах тёти Рахиль наша домработница Катя, которая и у тёти работала последние годы, завыла страшным голосом, как это принято в деревнях. Мама подошла к ней и тихо попросила «Катя, не надо. У нас это не принято». И Катю как выключило. Но то были похороны, а тут…

Но действительно, через час всё было тихо и спокойно. Все улыбались и готовились ехать к нам домой, праздновать второй день свадьбы. 

Я очень благодарна моей свекрови. Благодаря ей, я стала другой. Когда родился наш сын Лёня, мы на месяц откочевали к моим родителям. И хотя все были счастливы появлению ребёнка, мы с Гришей, да и мои родители, поняли, что жить нам легче отдельно друг от друга.

После свадьбы мы уехали на месяц в Палангу. У тёти был аспирант, не помню сейчас его имени. За время работы над диссертацией он сдружился со всей семьёй. Его мама работала врачом в Каунасе. Она предложила снять нам в Паланге комнату. Я отдыхала в Паланге с мамой и папой после восьмого класса. Мне там очень нравилось. Нравилось всё – и погода, и природа, и еда. А Гриша в Паланге не был. Зато он отдыхал в Каунасе. Мне хотелось показать ему Палангу – чудесный парк, музей янтаря, дюны и сосны у моря. Ему же хотелось показать мне Каунас – музей чертей, музей Чюрлёниса. Словом, мы полетели. А за нами следом прилетели и моя подруга Ленка с будущим мужем Павликом. Ленка, по прозвищу Малая, была у нас свидетельницей на свадьбе. Мы очень дружили ещё в школе, жили в одном доме, и подумать не могли, что жизнь разведёт нас и мы потеряем связь друг с другом.

В тот безоблачный месяц мы сняли Ленке и Павлику крошечную мансарду над нашей комнатой. По сравнению с их клетушкой, у нас были хоромы. Вообще-то это была кухня, которую в сезон хозяева превращали в комнату. Мне очень нравилось, так как у нас был свой умывальник. Туалет был общий на весь дом, в котором сдавались все комнаты. Как жили хозяева, я не знаю. Зато они за лето зарабатывали достаточно на весь год. Так жили все в Крыму, Прибалтике, на Черноморском побережье Кавказа. Да, сегодня я на такие условия бы ни за что не согласилась, но в те годы это было нормой. Пашка в мансарде выпрямиться не мог и брюки надевал в три приёма. Зато перед входом была плоская крыша, куда он выходил застёгивать штаны, а мы с Ленкой делали зарядку (иногда). 

В Каунас мы тоже поехали все вместе. Гриша повёл нас в Исторический музей, который оставил впечатление на всю жизнь. Это был музей истории маленького народа с большими амбициями. Первый громадный зал был посвящён Великой Литве – с портретом князя Витаутаса, с картой Великого княжества Литовского, которое занимало и Украину, и Польшу, и Россию, и Латвию, и Эстонию. Далее шёл зал, посвящённый Наполеону, крошечная комната, вместившая в себя все века от развала Княжества до 20-х годов 20-го века. Здесь уже были представлены предметы времён недолго просуществовавшей самостоятельной Литвы. Например, парадное платье и бальная сумочка госпожи Сметона, жены президента Литовской республики в 1926 -1940 годах.  Далее опять большой зал с витриной, за которой были обломки самолёта и вещи погибших литовских лётчиков (Стяпонас Дарюс и Стасис Гиренас), которые  в 1933 году пытались установить рекорд по дальности перелёта из Нью Йорка в Европу. Атлантику они преодолели, а разбились по неизвестной причине. В зале, посвящённом войне и партизанам, было неясно на чьей стороне создатели музея. Словом, история Литвы состояла из Литовского княжества, республики 1924 -1940 годов, двух героев лётчиков и лесных братьев. На нас, привыкших к совсем другой идеологии, музей произвёл ошеломляющее впечатление.

Мы вернулись в Киев. Преддипломную практику я проходила в институте Патона и ничего об этом не помню. 

Ревекка Самсоновна прожила трудную и не очень счастливую жизнь. Перед войной она поступила в Киевский университет на историко-филологический факультет. С Университетом эвакуировалась в Ташкент, куда во время войны съехались сливки интеллигенции. Ей посчастливилось встречать многих -художников, поэтов, писателей. В те годы она была хороша собой, молода, остроумна. Но личная жизнь так никогда и не сложилась. С молодых лет, а чем дальше, тем больше она страдала от ревматизма. Эта болезнь наложила отпечаток на всю её жизнь.

К 1974 году, когда я стала членом семьи, тётя была полу инвалидом. Она работала, но зимой не могла ездить автобусами, только такси. Никакая работа в доме ей не была под силу. Зато она была чудесным рассказчиком. А я была свежим слушателем. И пока я возилась с готовкой – уборкой и прочими делами, Ревекка Самсоновна рассказывала семейные истории и свою жизнь. Как оказалось, многое было художественным вымыслом, но слушать было всегда интересно.

Месяцы до рождения Лёни мы прожили очень весело. По вечерам я выслушивала длинные тётины истории и под руководством Мариам Самсоновны шила пелёнки.  Мама достала марлю. Её разрезали, складывали вдвое, сшивали специальным швом руками и выворачивали. Получались замечательные мягкие пелёнки, в которые успешно писали и Лёня, и Нина, и потом ещё племянница. Все эти вечера, когда я готовила приданное ребёнку, я как будто переселялась на страницы романа Война и Мир. Мне нравилось покупать и шить вещички. Я даже вышила несколько распашонок, вспомнив уроки домоводства. Словом, к появлению младенца мы готовились основательно. Предрассудков к меня не было, некоторые боялись что-либо готовить до появления младенца. А собрать всё нужное было не просто. Матрасик в кроватку, например, привезли из Москвы. Это был специальный твёрдый матрас, набитый морской травой. Руководством мне служила книга «Мать и дитя»  издания 1952-го года (моя ровесница) и опыт Мариам Самсоновны. В выходные приходили друзья, чаще всего Лёшка и Мишка, и успешно помогали Грише расправляться с ящиком водки, оставшимся после свадьбы.

Мы были беспечны, а Гришины родители деятельны. Главная забота – поменять квартиру на Некрасовскую и тётину комнату на одну большую квартиру. Одним мрачным декабрьским днём родители и тётя уехали в бюро обмена. Тогда существовала такая организация, которая помогала находить варианты и оформлять документу. В ту докомпьютерную пору в больших городах это была совсем не простая задача. База данных существовала в виде картотек.  Они вернулись оживлённые, довольные и сказали, что всё решилось. Так что на Некрасовской мы прожили недолго. 

Лёня появился на свет в пять утра 29 января. Мои родители и Гриша провели всю ночь под стенами роддома. Все были счастливы. Мы оба хотели сына. Вся жизнь изменилась. Все мысли были заняты только малышом. Поначалу я даже боялась его пеленать. Мне всё казалось, что я могу как-то его повредить. Гриша освоил эту науку быстрее меня. Через два дня я перестала пытаться засунуть Лёнины ручки под пелёнки и всё сразу пошло на лад. Молока мне хватало.

В середине февраля мы переезжали на новую квартиру на улице Артема у самой Львовской площади. Самое сложное – перенести библиотеку. Грузчики отказались тащить книги наверх. Помогать с переездом вызвался Гришин дядя Петя. Поглядев на бесчисленные стопки книг, он отправился в соседний школьный двор. Оглушительно свистнул. Мальчишки с удивлением и уважением уставились на незнакомого дядьку. Кто перенесёт на третий этаж стопку книг, получает 10 копеек – объявил Петя. Проблема была решена.

 Дом был старый, дореволюционный. Стены были толстые, и в тот холодный февраль Лёня принимал солнечные ванны лёжа на подоконнике, такой он был ширины. Этаж был третий, но при трёхметровых потолках получалось довольно высоко. Спустить или поднять коляску у меня не хватало сил. Коляска была красивая, качественная и невероятно тяжёлая. Производства Харьковского Тракторного завода, поэтому и весила, как трактор. Так что гулял ребёнок преимущественно на балконе. Когда он начал садиться, Гриша пошил специальные помочи, которые позволяли садиться и даже вставать в коляске, но не давали выпасть. Как-то летом Лёня проснулся, встал на ножки и стал оглядывать мир с высоты третьего этажа. Соседи внизу увидели малыша, глядящего на них, положив головку на перила балкона. Они наперегонки бросились к нам. Я же была дома сама, возилась в кухне. Ох и влетело же мне от них! Они же не могли видеть, что всё безопасно.

Лёня рос спокойным и крепким. Пора было искать няню. Родители ни за что не хотели отдавать внука в ясли. У нас в компании Лёня был первый ребёнок, так что не было подруг, с которыми можно было бы посоветоваться. Наоборот, потом мы были главными гуру.

Как-то раз вечером позвонили в дверь. На пороге стояла маленькая старушка, крепенькая, с некрасивым лицом и очень курносым носом. А, Ольга Федотовна, проходите – пригласила её Мариам Самсоновна. Бабулька зашла, огляделась, села на стул и сказала: так ото я вже буду у вас робыты. Так у Лёни появилась няня. Мариам Самсоновна приметила её у нас во дворе. Она гуляла с соседским Алёшей на год старше Лёни. Чем-то она приглянулась моей свекрови. И не зря. Ольга Федотовна была неграмотна, но зато замечательно умела ухаживать за детьми. Она умела и накормить, и одеть по погоде, и поиграть с малышом. Жила она довольно далеко, но ровно к восьми появлялась на пороге. Я была совершенно спокойна, что с ребёнком всё будет в порядке. Сколько надо погуляет, будет вовремя накормлен, поспит и так далее. У неё был ревматизм, так что ничего, кроме каши она приготовить не могла. Но это и не нужно было – она была няня, а не домработница. Когда Лёне исполнилось семь месяцев, я вышла на работу. Работала на час меньше, как кормящая мать. А с годика уже вышла полностью. Не высыпалась я страшно – быт был не простой. Стирка руками, глажка, покупка продуктов и кухня отбирали массу времени, а хотелось ещё и почитать. Семья была не маленькая, но мы с Мариам Самсоновной легко разделили обязанности и всё было прекрасно. Для меня это было самое лёгкое и беззаботное время. Длилось оно, увы, не долго. У Марам Самсоновны обнаружили рак груди. Как позже оказалось, на довольно продвинутой стадии. Была операция, потом облучение. Эритроциты падали. Нужно было восстанавливать. Врачи сказали – свежая телячья печёнка и гранатовый сок лучше всего. За печёнкой я ездила на Бессарабский рынок. Нужно было приехать затемно, задолго до открытия рынка. и идти к конторе санитарной инспекции. Там крестьяне, которые принесли мясо на продажу, уже ждали санинспектора. Я находила нужного продавца и договаривалась, что забираю печёнку. Цена не обсуждалась. Приходил инспектор, открывал свою контору, проверял мясо и ставил печать. Потом по каким-то коридором идёшь за продавцом, не упуская его из виду, чтобы не перехватили. У прилавка получаешь желаемое. Печёнку нужно было есть почти сырой, и я изощрялась, как её приготовить так, чтобы мама (я уже давно называла Гришиных родителей мама и папа) смогла её проглотить. Узнав о болезни Мариам Самсоновны, ей начали присылать гранаты из Самарканда, Ташкента, Тбилиси. Там жили коллеги и бывшие аспиранты. А любили её все, с кем она работала хоть немного. Помню, как приехала из Тбилиси сестра одного из аспирантов Тамара. Была она ослепительно хороша, настоящая царица. Оказалось, что действительно княжеского рода. Она непременно хотела лично занести в квартиру огромную и тяжеленную сумку гранатов. Пояснила: считается, что у меня счастливая нога. Я должна переступить порог, чтобы принести вам удачу. На какое-то время действительно наступило облегчение. У Мариам Самсоновны вышла в свет сотая статья, и она решила это отпраздновать. Пригласили в гости любимых коллег и соавторов. Мы с Гришей сделали красивые пригласительные. К ним прилагалась копия последней статьи с наклеенными лавровыми листочками. Какой весёлый был этот праздник. Моя кулинарная деятельность тоже была высоко оценена.

Гриша с красным дипломом окончил наш КПИ. Мечтал о научной деятельности, но родители в один голос заявили: без заводского опыта инженеру грош цена. И Гриша распределился на завод «Керамик», мастером, на трёхсменку. В бригаде у него были женатые мужчины и молодые женщины. Женщины, поскольку на конвейере мужчины работать не могут. А молодые, так как они все были вчера из села, приехали в Киев и зарабатывали квартиры на тяжёлых производствах. Как правило, через час после начала смены Гриша звонил домой, и я задавала главный вопрос: сколько у тебя сегодня девочек? Это было важно, так если количество было критическим, Грише приходилось становиться к конвейеру и самому. Трёхсменная работа – тяжёлый кусок хлеба, но всё же зарплата была почти вдвое больше моей. Через год Гриша планировал, что поступит в аспирантуру. Но очная с его 5-й графой не сочеталась, и он поступил в заочную. А это означало работать, учиться и писать кандидатскую одновременно. 

К тому счастливому периоду относится и забавная мистическая история. Дело было зимой. К нам приехала погостить и поработать с тётей её соавтор Ольга Марковна. Была она дамой интеллигентной, элегантной и интересной. Кроме тёти никто с ней не был знаком. В те годы остановиться в гостинице было очень сложно. Заехать к родственникам, друзьям или друзьям друзей было обычным делом. А тут ещё и совместная работа над книгой. Словом, Ольга Марковна остановилась у нас. В передней стоял небольшой столик, на который мы ставили сумки. На него же положила роскошную меховую шапку наша гостья. У нас был кот, по прозванию Мяус. Рано утром Гриша и мама уже ушли на работу. Пришла Ольга Федотовна и я тоже собиралась выходить. И тут Лёня устроил жуткий скандал. Цеплялся за меня ручками, ревел и не выпускал. Никогда с ним такого раньше не бывало. Не помогали никакие уговоры. Я решила, что ребёнок болен, позвонила на работу, что приду часа через два, когда всё прояснится. И сразу Лёня успокоился. И пошёл с няней завтракать, совершенно не обращая на меня внимания. Но у меня уже было разрешение прийти позже! Я тут же отправилась доспать ещё минут сорок. Проснулась от голоса Ольги Федотовны: Ирочка, проснысь!  - Что случилось? Там щось литае! Где летает, Ольга Федотовна ?!- сон мигом слетел. Там, сказала няня и тоскливо посмотрела в сторону прихожей. Выхожу и замираю. Наш Мяус принял шапку из лисьих хвостов за зверя и по-своему с ним расправился. В передней в воздухе оседали клочки меха.

Боже ж мой, шо ж мы будэмо робыть! - запричитала Ольга Федотовна. Она уже была членом семьи и наши интересы были ей близки. И правда, что же делать? Была бы ещё эта шапка кого-то знакомого, а то тётин соавтор, о которой тётя рассказывала в почтительных тонах, а я побаивалась. Но действовать надо было быстро, пока тётя и ОМ ещё спали. Я не рукодельница, шить никогда не умела, но тут у меня в голове мигом встали уроки Мариам Самсоновны, и я принялась за дело. Все кусочки собрала и вшила на место. Не знаю, как долго ещё служила эта шапка, но моя художественная работа осталась незамеченной и О.М. благополучно вечером отбыла, так ничего и не заподозрив. Тёте я, конечно, рассказала. Спросите, где мистика? Отвечаю: если бы Лёня не устроил скандал, первый и единственный за всё детство, я бы ушла на работу, а история с шапкой могла обернуться ссорой, и тётина книга, на которую было потрачено столько труда, могла и не выйти.    

Лёня рос весёлым. Очень любил, когда ему читают, заговорил довольно рано. В мае 1978 года мы впервые решились оставить малыша, и поехали на неделю в Тбилиси. Всё было чудесно. Тбилиси был город, где можно было купить какие-нибудь модные шмотки просто в маленьком магазинчике. Это была местная продукция, не импорт. Но вполне качественные вещи, особенно в годы повального дефицита. Об этом все знали, и перед поездкой на работе мне вручили список с размерами. Задачей было привезти модные в те годы чёрные свитера с высоким горлом. Их называли водолазки или гольфы. Действительно, в Тбилиси чуть не в каждой лавочке лежали стопки вожделенного товара.  Дайте мне пожалуйста, вот такие свитера нескольких размеров – я вручила продавцу список. Он начал вытаскивать, не глядя на этикетки и все из одной стопки. Может не понял – подумала я, и осторожно (грузины народ вспыльчивый) поинтересовалась: а они разных размеров? Продавец выпрямился и начал разворачивать передо мной свитера. Вот это какой размэр? Ну. Вроде бы 46-й. А это? 42-й. И так далее. Все было верно.

-Почему же почему они все из одной стопки и написано на всех 50-й?

Продавец уставился на меня.

-Нэдавно что был? Я заморгала, не понимая.

-Нэдавно коммунистический субботник был! Работали на сыкономлэнном сыр’е. А если он не наэкономил? И далее картинный жест в сторону развёрнутых на прилавке свитеров.

Стоили они, надо сказать, совсем не дорого и носились годами.

Поездка была чудесной. Мы гуляли по городу с моим троюродным братом Эдиком. Тогда ещё в Сололаки кое-где оставались дома со старыми, дореволюционными смешными вывесками, вроде «ЗДЕСЬ ЖИО САПОЖНИК МИО САПОГИ ШИО». Обедали мы в ресторанчике Дарьял, украшенном копиями с картин Пиросманишвили. Мы полюбили этот город с его неповторимой атмосферой. Для меня это была третья встреча, для Гриши первая А вернулись сюда только через сорок лет.

Мы уехали вдвоём, а вернулись в Киев, как оказалось втроём. Через какое-то время мы сообщили новость, в том числе и Лёне. Лёня очень заинтересовался. Вскоре его начал занимать вопрос откуда вообще берутся дети. Я как раз купила новую книгу для молодых родителей. Кажется она называлась «Ваш ребёнок». Лёня её с увлечением рассматривал, особенно картинку, где был показан женский организм с зародышем. Я застала его за комментированием: вот так семечко проникает внутрь, попадает вот сюда, начинает расти и получается ребёнок! 

Лето прошло спокойно, на даче. А потом Мариам Самсоновне становилось всё хуже. Я до конца не понимала, что это значит. Да и никто из нас не хотел верить в то, что это конец. Ей было всего 52 года. Случайно услышали, что в Таллине кто-то разработал новое чудодейственное лекарство. Зиновий Григорьевич поехал туда и привёз бидон какой-то жуткой бурды. Ей велено было пить по полстакана. Это была ужасная гадость, но мама мужественно пила, надеясь на спасение. Постепенно она слегла. Боли были страшные. Гриша к этому времени перешёл с Керамика в Институт строительных материалов. Его сразу пристроили в Гражданскую оборону. И он совершил преступление – из всех наборов ГО украл шприцы с каким-то сильным обезболивающим. Это лекарство входило в набор на случай атомной войны.  К счастью, исчезновение никто никогда не заметил. Морфия, который скупо выписывали, не хватало.

Ближе к родам мы стали обсуждать имя. Я была уверена, что у нас родится девочка. Уверена настолько, что мальчуковые имена даже не обсуждала. Но ни одно женское имя, кроме имени Марина, мне не нравилось. Назвать девочку Мариной или Марией было невозможно – по сути так звали и мою маму, и Гришину. Моих бабушек звали Фаня, Соня, дедушкину сестру Рахиль. Ни одно из этих имён я не хотела категорически. Зиновий Григорьевич очень хотел назвать девочку по его маме – Нина. Я сомневалась. Как-то раз Лёня вернулся с прогулки с няней и заявил: в садике на Львовской гуляла в коляске маленькая девочка Ниночка. Я хочу такую же сестричку Ниночку. Мои сомнения разрешились. Мы всё делали, чтобы у Лёни не возникло ревности к сестричке, и раз он просит девочку Ниночку, так тому и быть. Я в душе уверена, что это было какое-то знамение. Я знала в соседних садиках всех детишек соответствующего возраста. Никогда девочка Ниночка больше не появлялась. 

 Когда я была беременна Ниночкой, неожиданно заболела наша Ольга Федотовна. Мне очень не хотелось отдавать Леню в садик перед родами или сразу после – я боялась, что он начнёт болеть и заразит новорождённую. Тогда мы попробовали заказать няню из «Добрых услуг». Первой явилась маленькая пожилая суетливая еврейка. Она очень весело меня заверила, что все будет в порядке, что она гулящая няня, так ка очень любит гулять с детьми. По-видимому, я должна была громко рассмеяться, так как это явно была коронная шутка. Потом, многозначительно подмигивая, она сказала, что будет всем соседям говорить, что она наша родственница. Ну чтобы никто не заподозрил нас в буржуазных наклонностях. Я что-то помычала, а про себя подумала, что иметь таких родственников не лучшая рекомендация. На этом месте она забрала кормить Лёню. А я решила послушать издали. Вообще мой мальчик не страдал плохим аппетитом и кормить его не представляло никакой проблемы. Но она решила развлекать его сказкой. Слушать сказки и книжки Лёня очень любил. И его предложение заинтересовало. «Сейчас я расскажу тебе сказку как дед сел в коляску!» Такое начало даже меня заинтриговало. Леня проглотил кашу и ждал продолжения. «Сейчас я расскажу тебе сказку как дед сел в коляску!» опять повторила няня. Это Лёню уже озадачило. После третьего повторения этой же фразы Лёня обиделся. Я не знаю с какими детьми она работала раньше. Но у меня не было выхода, и я решила терпеть. Через три дня разразился скандал. Лёня, который был вполне покладистым ребёнком, расхулиганился не на шутку. Он влез на подоконник и, дёрнув за занавес, сорвал карниз. С безграмотной Ольгой Федотовной он никогда так себя не вёл. После этого наша чудная няня объявила, что у нас ребёнок – фашист. И ушла, хлопнув дверью, а мне пришлось слёзно упрашивать, чтобы нам прислали кого-нибудь другого. Несколько дней проработала чудесная девочка-студентка, но у неё изменилось расписание и пришлось опять искать замену. Третья няня была образец спокойствия. Она объявляла: сейчас будем читать. Брала книгу и читала. Час или полтора. Лёня мог делать в это время что угодно. Мог уйти в другую комнату. Няня читала. Потом шли гулять. Она садилась на скамейку и смотрела. Куда – не знаю. Моя соседка Тамара застала Лёню в скверике, с удовольствием топающим в луже. Няня сидела и ждала, когда кончится время прогулки. А я ждала, когда же я смогу с этим покончить. Потом я родила и к весне мне уже не нужна была помощь. А к моменту нашего отъезда на дачу Ольга Федотовна вернулась.      

Лёню я рожала в маленьком роддоме железной дороги. Папа считался железнодорожник, так как работал на заводе Транссигнал и маме удалось меня туда пристроить. Там всё было стерильно, с собой разрешалось приносить только носки. Всё остальное, включая бельё было роддомовское. Это считался лучший роддом в Киеве. Но располагался он в старом двухэтажном особняке. Старые деревянные полы. И когда в больнице завёлся стафилококк, вытравить его не могли никакими методами. Дети заболевали ещё в роддоме и очень тяжело. Пришлось поставить здание на капитальный ремонт. Это произошло как раз незадолго до моих вторых родов. У мамы была приятельница, акушерка, которая работала в Октябрьской больнице. Так что у меня было направление в Октябрьскую, самую старую больницу Киева. Утром 21-го февраля Гриша ушёл на работу, а я почувствовала, что пора. И начала собираться. Я думала уйти потихоньку, и самой отправиться на трамвае. Но Зиновий Григорьевич заметил мои приготовления и не отпустил. Вызвал машину, и я к 10 утра оказалась в роддоме. Мамина подруга как раз сдавала смену. Осталась ради меня. Оказалось, что собралась я плохо – надо было взять с собой много всякого, что в прошлый раз не разрешали. До трёх часов я ещё сомневалась, не поторопилась ли. В три часа всё пошло стремительно. И в шесть я уже родила. Корпуса больницы разбросаны по огромному парку. Родильный зал огромный, на несколько столов. Высоченные потолки, а одна из стен – огромные окна в парк. Вечерами под этими окнами постоянно торчали онанисты. Что за радость они находили в наблюдении за процессом, не знаю. Но поверьте, всем роженицам было на них глубоко наплевать. Когда я рожала, нас было трое. У меня и на третьем столе роды были нормальные, а вот у женщины посередине очень тяжёлые. И все суетились в основном вокруг неё. Я родила и безумно захотела есть. И третья роженица тоже. Гриша пришёл домой с работы и не торопясь, поехал ко мне. Он был уверен, что, как и в прошлый раз, ему предстоит ещё долгое дежурство. Но большой бутерброд на всякий случай захватил. Пришёл и спрашивает - как у меня дела? А ему говорят: поздравляем с дочкой! Он даже растерялся и попросил проверить – неужели так быстро? Когда оказалось, что правда, он попросил передать мне бутерброд. И к моей радости, мне принесли еду прямо в родзал. Я честно попросила половину отдать коллеге. И мы с ней, в душе очень сочувствуя женщине посередине, с аппетитом жевали наши бутерброды. Моя акушерка ушла сразу, как только я родила – у неё это была вторая смена подряд. А меня забыли на сквозняке в коридоре ещё и со льдом на пузе. И я здорово простудилась. А с температурой из больницы не выписывали. Из-за простуды меня положили в «изолятор». Это была очень холодная комната со стенами, обложенными плиткой. Из неё вела дверь в большой туалет, тоже холодный. Как только открывалась дверь в комнату, сквозняком распахивалась и дверь в туалет. Гриша с Лёней приходили под окно, и мы могли хотя бы увидеть друг друга. Я бы ещё долго торчала в этом ужасном месте, но пришла мой ангел-хранитель Оля и быстро вывела меня из этого состояния. Выписали!

Больше всего мне хотелось принять горячий душ и поесть нормальной еды. Ниночку покормили перед выпиской, и она всю дорогу домой спала. Зашли в квартиру, где собрались все родители, тётя, мой дедушка и конечно Лёня с Ольгой Федотовной. Я осторожно положила девочку в кроватку, развернула одеяльце, чтобы не было жарко. Ниночка продолжала спать. Я с радостью отправилась мыться. Выкупалась, поела. Ниночка спала, и я была ей очень благодарна. Но Лёня… Ему не терпелось посмотреть, что же скрывается внутри аккуратного пакетика. И вот наконец она проснулась и заревела. Да как! Громким басом ребёнок требовал еды. Все засуетились, столпились над пеленальным столиком, рассматривая новорождённую.

 -Мама, почему она плачет – спросил Лёня.

-Она проголодалась – отвечала я.

-А что она кушает? -Молоко. И я занялась переодеванием малышки.

За всей этой суматохой никто и не заметил, как Лёня исчез из комнаты. И появился через несколько минут. Как он донёс из кухни, не расплескав, трёхлитровую кастрюлю, полную молока, для меня до сих пор загадка.

-Корми её скорее!

От того, что я кормлю малышку грудью, у Лёни был шок. Он никак не мог это осознать. Тема кормления ещё несколько месяцев занимала его голову и порождала забавные вопросы.

- Мама, ты почему не ешь апельсин?

- Лёнечка, мне не нельзя, от апельсина у Ниночки может быть аллергия.

- У тебя что, будет молоко с апельсиновым соком?

Стою на кухне, кипячу молоко. Лёня просыпается и зовёт меня из комнаты. Я кричу:

- Лёня, погоди, я кипячу молоко и не могу отойти

-В себе?! – в его голосе почти ужас.

Мариам Самсоновне становилось всё хуже. Вскоре после Ниночкиного рождения она перестала подниматься. Я приносила Ниночку к ней в кровать. А с Лёней она умудрялась играть, не вставая с постели – он бегал вокруг, а она дотягивалась до внука палкой. Дети были её единственной радостью.

В июне мы с Гришей и детьми уехали на дачу. Каждый день я шла утром за покупками и звонила из автомата домой. Ничего не менялось. В конце месяца мама попросила, чтобы я приехала. Я была поражена изменениями за месяц. Вызвала меня мама чтобы попросить заботиться о тёте. Я, разумеется, пообещала. И мне кажется, что я сдержала обещание, хотя это было порой очень нелегко. Мама прощалась. И при этом говорила, что всё-таки надеется ещё выкарабкаться. А я по неопытности не понимала как близок конец.

Через девять дней я позвонила утром и услышала, что мамы только что не стало. Я шла домой и слёзы лились у меня из глаз. Про похороны, на которые пришло огромное количество людей, я писать не хочу. Светлый образ моей свекрови всегда со мной.