Февральские прогулки по столице Австрии

 Февраль 2023

Что ощущаешь с первых же минут в Вене? Нет, конечно, не в аэропорту, который ничем не выделяется, и не в такси на темных улочках, и даже не за завтраком в гостинице.

Мы вышли в город ранним прохладным утром в центре Вены и сразу поняли – мы в Европе. В старой Европе с большой буквы. Высокие, красивые дома, тихий трамвай, спокойные пешеходы. Магазины только открывались. В соседнем с гостиницей цветочном продавщицы выносили и расставляли у входа вазоны с примулами, гиацинтами, нарциссами. В большие окна выглядывали орхидеи. Прошло 20 лет с тех пор, как мы ходили по этим улицам, а ощущение было всё то же – спокойные и доброжелательные лица, ухоженные фасады, чистота и европейское достоинство. Мой троюродный брат Витя любил говорить- «имперский город». Таких, в сущности, не так уж много – Лондон, Мадрид, Париж, Вена. Особенно Вена.

Вот эту улицу мы увидели выйдя из гостиницы

Мы спускались мимо Ратуши, огромной и кружевной. В 1873 году, когда начали строить новую ратушу, в Вене проживало более миллиона жителей, а к началу Первой мировой войны 2,2 миллиона. Размах строительства был вполне оправдан.

Вот и знаменитый Ринг – улица, кольцом обвивающая центр города. Внутри Хофбург (дворцовый комплекс), Опера, собор Святого Стефана, Альбертина и прочие landmarks Вены. Справа от нас помпезный Парламент. Его строили, как и ратушу, в конце 19-го века, когда в моде было подражание старым архитектурным стилям. Для парламента архитектор выбрал греческий. С колоннадой, множеством статуй античных героев и мощными кариатидами. Мне он кажется чересчур тяжеловесным и перегруженным украшениями. Наш путь лежит через Voklsgarten (народный сад). В нем огромный розарий, но сегодня он издали напоминает стадо овец, так как на каждый куст заботливо натянут мешок, чтобы не мёрзли.  На центральной площади группа китайцев под китайскую же музыку делала зарядку. Это сводилось к ритмичным похлопываниям то по одной, то по другой ноге. Главный китаец с музыкой сидел на скамейке и задавал темп: так-так-так-так-так. Позже на этих скамейках будут сидеть мамы и бабушки с колясками. Но пока для них ещё рано. Мы шли к Альбертине, большому выставочному залу, от которого должна была начаться наша экскурсия. Мы, как обычно, заказали Free walking tour. В качестве стартовой точки обозначена Альбертина и ларёк с зелёным кроликом на крыше. Кролик действительно такого размера, что не заметить его нельзя. Здесь, как утверждал наш экскурсовод, продают лучшие в Вене сосиски. Мы поверили на слово.

Экскурсия началась необычно – с памятника жертвам Холокоста. Мемориал состоит из нескольких частей. Открывают его «Ворота власти» (Tor der Gewalt). На их изготовление пошёл гранит, добытый в годы войны узниками Маутхаузена в каменоломне у Линца. Между двумя колоннами постамента Tor der Gewalt можно увидеть распластанную бронзовую фигуру еврейского старика, который скребёт мостовую. После оккупации Вены нацистами, евреев заставили стирать с улиц антифашистские лозунги. Скульптура старика на коленях олицетворяет унижение еврейского народа (вначале некоторые прохожие использовали статую вместо скамьи, фотографировались на ней. Тогда скульптор добавил к своей работе колючую проволоку). https://venagid.ru/20223-mahnmal-gegen-krieg-und-faschismus-albertinaplatz Скульптор был убеждённым марксистом, и поэтому придал еврею черты Карла Маркса. По-видимому он хотел подчеркнуть, что даже Маркс не избежал бы общей участи. Евреи Австрии, в отличие от других стран, имели возможность покинуть страну, при условии, что все имущество оставалось нацистам. Но уже в 1939-м году евреев начали высылать в Польшу, далее их путь известен. Левая скульптурная группа мемориала представляет собой собирательное изображение жертв преследования по религиозным, этническим, мировоззренческим мотивам. Правая часть монумента посвящена всем жертвам войны. Монумент установлен на месте дома, в подвале которого жители скрывались от бомбёжек. 12 марта 1945 года дом был разрушен и под его обломками погибли сотни людей. Третья часть монумента посвящена их памяти. Последняя часть мемориала — «Камень республик». Это простая гранитная стела, на которой высечены имена основателей воссозданного демократического австрийского государства и текст декларации о независимости Австрии. После войны Австрию, как и Германию, разделили на четыре оккупационные зоны – советскую, американскую, английскую и французскую. В отличие от Германии, оккупация продолжалась 10 лет. В 1955 году был подписан государственный договор о восстановлении независимой демократической Австрии.      

По словам нашего экскурсовода, у австрийцев не простые отношения с событиями Второй мировой войны. С одной стороны, Австрия считается первой жертвой Германии. Этот миф о «первой жертве» изобрели не сами австрийцы, а СССР и Великобритания в 1943-м году. Миф прижился и надолго вошёл в сознание австрийцев. Но не следует забывать, что «аншлюс» был осуществлён с одобрения большинства населения и изрядная доля вины за трагедию войны лежит и на австрийцах. ¹⁾

Вместе с нашим гидом мы отправились в Хофбург, постояли у необычного памятника Францу Иосифу, «поздоровались» с Моцартом, послушали о Сисси и даже заглянули в конюшни к знаменитым белым лошадкам - липицианам. ²⁾Закончили экскурсию возле собора святого Стефана. Мы были полны всякими интересными и полезными сведениями. Февраль в Вене не очень располагает к длинным прогулкам. Прелесть венских парков и венского леса для тех, кто едет весной и летом. Зато мы могли спокойно ходить по музеям. В первый же день мы отправились в гости к Сисси.

Для тех, кто не был ни в Австрии, ни в Будапеште это имя покажется странным. Как известно, для Габсбургов важнейшим делом был брак. Именно посредством брачных уз, и благодаря изрядной плодовитости женщин из этой фамилии, Габсбурги восседали на всех важнейших тронах Европы. 24 апреля император Австрии Франц Иосиф сочетался браком со своей шестнадцатилетней двоюродной сестрой, принцессой Баварии Елизаветой. Друзья и родные называли её Сисси. Судя по всему, Франц Иосиф действительно любил свою красавицу жену. Отвечала ли жена ему взаимностью, сказать сложно. Она была натура романтическая – скакала на лошади, писала стихи. И в Хофбурге, и в Шенбрунне (летнем дворце) у каждого из супругов была своя половина. На двери со стороны императора имелся звонок. На мой взгляд, больше всего Сисси любила саму себя. К ужасу свекрови, она занималась гимнастикой, ежедневно взвешивалась и обмеряла талию, ноги. На укладку роскошных волос ежедневно уходило 2 часа, причём её парикмахер должна была предъявлять все выдернутые волоски. Мытьё головы специальным шампунем из яичных желтков с добавкой коньяка занимало целый день. К чести прекрасной Елизаветы, она зря времени не теряла, и во время процедур с волосами изучала языки (в том числе венгерский и древнегреческий), читала, и даже сочиняла. Сисси любила длинные пешие прогулки, а австрийские дамы были не в состоянии за ней угнаться. Гулять же самой было неприлично. Поэтому маршрут императрицы был размечен, и сопровождавшие её фрейлины сменяли друг друга, подъезжая к следующему участку в карете.

Жизнь Сисси отнюдь не была счастливой. До замужества она пользовалась полной свободой, а став императрицей, попала в жёсткие рамки этикета и строгого распорядка. К тому же властная свекровь взялась за её воспитание в духе двора.  Первой у четы родилась дочь, Софи, второй ребёнок – тоже девочка. А нужен был наследник. В двухлетнем возрасте Софи заболела и умерла. Через четыре года родился принц Рудольф. В 1898 году Сисси погибла. Её убил итальянский анархист на набережной Женевского озера. Он искал кого бы убить так, чтобы прославиться, наметил жертву из высшего света и вдруг, такая удача, он прочёл в газете о приезде австрийской императрицы. На глазах у всех анархист нанёс Сисси смертельный удар заточкой в грудь. Она ещё сумела подняться, но через несколько шагов потеряла сознание. В какой-то степени схожи судьбы принцессы Дианы и Сисси. Во всяком случае, посмертно она любима и знаменита. И Вене, и в Венгрии, которую она любила, чтят память о красавице Елизавете.  

Хофбург - это не просто дворец, а огромный дворцовый комплекс. К нему неоднократно пристраивали корпуса на протяжении столетий. На его территории работает несколько музеев, в том числе и музей Сисси. На первом этаже демонстрируется коллекция придворного столового серебра и посуды. Среди экспонатов и предметы гигиены – тазы для умывания, кувшины и даже ночные вазы, все прекрасного бело-синего фарфора. Первую ванную комнату завела Сисси в 1876 году. Особенно поражает Миланский сервиз, который был заказан по случаю коронации императора Фердинанда I, провозглашённого в 1838 году королём Ломбардии и Венеции. На 30-метровом столе сверкают позолоченные вазы, солонки, чаши, подсвечники и прочая утварь. Блюда, на которые ставили все это великолепие, были зеркальными, зеркала отражали пламя свечей. Чудесным английским, французским и венским фарфором можно любоваться бесконечно.

Второй этаж музея – покои Сисси. Здесь фотографировать нельзя. Спортивные снаряды в её спальне производят впечатление. Она любила путешествовать. Один из залов – интерьер спального вагона, в котором она ездила по Европе. Конечно же, представлено множество личных вещей и портретов императрицы.

Вечером возвращались уже в темноте. Приблизились к парку Бурга и с удивлением услышали пение птиц. Птицы в темноте?! Зимой в темноте?!!! Очень странно. Шли вдоль ограды, прислушивались и наконец заметили повторение трелей — это была запись. Наверное, чтобы Моцарту с Францем Иосифом не было одиноко в пустом, уже запертом, парке.

#PoezdkiIK #ViennaIK Утро начали с похода в ратушу – узнать, когда и как можно попасть на экскурсию. Милейший молодой человек ответил на все наши вопросы. Заодно я решила выяснить, что обозначают таблички, прибитые ко многим деревьям в парке, показала фотографию. Мальчик не знали отправился выяснять у коллег. Те тоже не знали, но вполне серьёзно дали мне имя и телефон человека, которому можно позвонить и он точно ответит. Я конечно же звонить не стала, думаю это просто жертвователи на уход за парком могут написать на табличках свои имена или родственников. Сегодня наш путь лежал в Бельведер, то есть летнюю резиденцию принца Евгения Савойского, построенную в начале 18 века.

В Мраморном зале дворца 15 мая 1955 года состоялось подписание Декларации независимости Австрии. На небольшом телеэкране можно посмотреть хроники. Документ на четырёх языках подписали представители СССР, Англии, США, Франции и Австрии. Первую подпись поставил Вячеслав Молотов. Около полудня все вышли на балкон, и Леопольд Фигль, министр иностранных дел Австрии продемонстрировал собравшейся внизу толпе подписанный договор.

Второй этаж музея – искусство барокко. Самым неожиданным был зал «характерных голов». В конце 18 века скульптор Франц Ксавер Мессершмидт создавал бюсты с неожиданной мимикой. Мимолётные выражения застыли в вечности. Представьте совсем небольшой круглый зал, сплошь уставленный головами на столбиках с необычными выражениями лица. Ошеломляющее впечатление.

На третьем этаже выставлены самые интересные работы – художники века 20-го. Я окончательно поняла, что знаменитый Кокошка не для меня. А вот картины Климта и Шиле доставили большое удовольствие. «Поцелуй» Климта сопровождает вас в Вене повсюду. В каждом сувенирном магазине есть «венский джентельменский набор» - изображения Сисси, Моцарта и картин Климта. Преимущественно «поцелуй». Это чашки, блюдца, магнитики, блокнотики, вазочки, бумажные салфетки и прочая дребедень. Только в Бельведере, стоя перед картиной, понимаешь, насколько она потрясающая. И никакие репродукции ничего не передают. Если от картин Климта становится радостно и светло на душе подъём, то от картин Эгона Шиле веет другими чувствами, но также очень сильное впечатление. А от одного портрета (Эдуард Космак) просто мороз по коже. Какие глаза! И опять же, репродукции не в состоянии передать это впечатление.   

Третий этаж музея – авангард, к которому я отношусь прохладно. Некоторые картины приятны для глаза, хотя никаких чувств не вызывают. Парк из окон дворца зимой выглядит как нарядный ковёр.

Вернулись в центр, и из зимы прыгнули в лето. Мне всегда хотелось посмотреть на настоящих тропических бабочек. И чтобы не под стеклом на булавке, а живыми, порхающими между растениями. В Вене это возможно. Прямо у самого Бурга есть Smetterling house, то есть Дом бабочек (я, честно говоря, думала, что это фамилия бывшего владельца). Это небольшая оранжерея с тропическими растениями. Этим нас не удивишь. Главное – в ней действительно порхают чудесные бабочки, некоторые просто огромные. Фотографировать их сложно – позирует только один вид, который садится на расставленные для насекомых фрукты. Остальные быть моделями не желают. В холодный день среди ярких красок и зелени было очень приятно.

Когда мы вечером вышли пройтись, неожиданно попали на политическую демонстрацию. По-моему, это была демонстрация против всего на свете. И против капитализма, и против каких-то нацистов, и за феминизм. Несли радужный флаг ЛГБТ с серпом и молотом на нем. Время от времени взрывались петарды, скандировались какие-то лозунги, в том числе звучало «Путин хуйло». С обеих сторон от колонны двигались полицейские, впереди и сзади ехали полицейские машины. У меня не сложилось впечатления особого накала страстей. Присоединиться к демонстрантам можно было только в хвост, так как колонну с обеих сторон ограничивали длинные лозунги. Словом, организация была на высоте.   

Я не стану перечислять в подробностях каждый из дней. Остановлюсь лишь на наиболее ярких впечатлениях. Ещё из дому мы заказали экскурсию по знаменитой Венской опере. Снаружи здание не кажется особенно интересным – массивное, серьёзное, с помпезными скульптурами на крыше. К трём часам мы подошли к указанному входу и оторопели. Очередь была человек на 500, не меньше. Но двигались довольно бодро, предъявляя оплаченные билеты. Далее всех нас разбили на группы по языкам – французский, английский, немецкий и, кажется, испанский. Каждый экскурсовод имел свой маршрут, так что группы друг другу не мешали. Даже парадную мраморную лестницу со множеством скульптур осматривали по группам. Опера огромная – партер, 4 яруса лож и 2 яруса галёрки. Кроме кресел, предусмотрено 400 стоячих мест, каждое со своим экранчиком с бегущей строкой. Пока шла экскурсия- на сцене возводились декорации к сегодняшнему спектаклю. В опере каждый день идёт другое представление, за год ставится что-то около 50 (!) различных постановок, только балеты и оперы.  Конечно, для такого огромного зала нужно много фойе. Каждый зал отделан в другом стиле. И все замечательно красивы. Существует отдельная, очень богато убранная, королевская комната для чая. Во время обычных спектаклей она закрыта, но при желании её можно снять – за 20 минут пребывания 500 евро.  Одно крыло здания было разрушено во время второй мировой войны. Его восстановили, а декор в фойе сделали современным. Для мозаичных панно использовали мрамор из разных европейских стран, как бы символизируя единение Европы после войны. Экскурсия интересная, но короче, чем хотелось бы.

На утро 25 у нас была запланирована поездка в виллу Отто Вагнера, он же Музей Эрнста Фукса. В Википедии читаем -«австрийский архитектор, основатель новой венской школы архитектуры периода модерна. Декоратор интерьера, проектировщик мебели, градостроитель и теоретик архитектуры. Один из лидеров Венского сецессиона, основанного в 1897 году.»  Без зданий Отто Вагнера Вена была бы скучнее. Он был успешен и признан. В 1886 -1888 годах в пригороде Вены Вагнер построил для себя чудесную виллу. В его гостиной собирались выдающиеся деятели венского искусства. Здесь обедали Климт, Малер и многие другие. Позже, в 1911 году, Вагнер виллу продал, себе же выстроил другую, неподалёку. В 1972 году полуразрушенное здание приобрёл художник Эрнст Фукс и вдохнул в него новую жизнь.

Мы сели в трамвай возле Ринга и через весь город ехали к окраине. Постепенно старые дома становились ниже и проще. Вот и вся разница. Такие же чистые, спокойные улицы. От конечной остановки к вилле мы шли по загородным улочкам. К домам подступали участки леса. Машины на стоянках поменьше и подешевле, чем в центральном районе.

Вот и вилла, мимо не пройдёшь – на балконе с колоннами, раскинув руки, возвышается огромная скульптура (хочется написать -тётка). Мы зашли в дом и ахнули - так это было красиво. Каждая вещь, каждый предмет мебели – произведение искусства. И вместе с тем- очень уютно, в таком доме можно жить и радоваться жизни, а не только стирать пыль с уникальной мебели. Вот и сейчас пишу, и улыбаюсь, вспоминая. Здесь нужно смотреть фотографии, слова бесполезны.

Несмотря на плохую погоду, мы поехали в Шенбрунн. Хотелось попасть в музей карет, куда мы не попали в прошлый раз. Но и на этот раз не повезло – музей был закрыт. Придётся ехать в Вену ещё раз. Пришлось пройти по дворцу. Мне казалось, я его неплохо помню, а оказалось, что многое забылось. Габсбурги были потрясающей династией. На протяжении почти пяти веков они оказывали огромное влияние на историю Европы. Разные Габсбурги сидели на тронах почти всех европейских держав. Здесь, в Шенбрунне, удаётся немного заглянуть в личную жизнь некоторых из них. Вот комната с накрытым столом – столовая Франца Иосифа и Сисси. В этой небольшой комнате семья собиралась на ужин. Завтракал Франц Иосиф за рабочим стом, чтобы не отвлекаться от дел. Все многочисленные родственники, фрейлины, помощники, которые тоже жили во дворце, ужинали в других столовых. Если были приглашённые (стол небольшой, человек на 12), то готовились блюда французской кухни. Без гостей Франц-Иосиф предпочитал более простую венскую кухню.

Мария-Терезия, которая выдавала своих дочерей замуж исключительно по расчёту, в своём дневнике искренне сожалеет о судьбе некоторых. И утешает себя и их мыслью, что они тем самым выполняют свой священный долг. Сама же Мария-Терезия любила своего мужа. После его смерти она в том же дневнике она подсчитывает, сколько счастливых месяцев, недель и дней выпало ей в жизни – дней замужества. По её распоряжению во дворце декорирована мемориальная комната императора Стефана – черный лак с золотом, на стенах портреты. Только самой любимой дочери, Марии-Кристине - было разрешено выйти замуж по любви за не слишком богатого принца Альберта. Этой любящей паре мы обязаны появлением Альбертины.³⁾

 Многие залы просто доставляют эстетическое удовольствие.  В бальном зале я попробовала посчитать сколько моих, совсем не маленьких, квартир поместилось бы в нем. Получилось, кажется 5.

Погулять по парку не удалось – ветер просто сносил, пошёл снег. Так что пришлось уехать.

В предпоследний день мы прошли с экскурсией по городской Ратуше. Вообще это место достаточно демократическое, в здание и внутренний двор можно попасть и без экскурсии. Но увидеть парадные залы самому не удастся. Вокруг Ратуши, в прилегающем парке залит огромный каток с несколькими дорожками и центральным полем. Мы с удовольствием наблюдали, как венцы всех возрастов катаются.

Венская Ратуша была возведена в 1872–83  годах. Это огромное, грандиозное здание. Все считают, что снаружи это неоготика. Все, кроме его архитектора Фридриха Шмидта. Дело не в стиле. Здание строилось во времена расцвета Австро-Венгерской империи, и это очень чувствуется. В плане представляет собой прямоугольник 152х127метров с внутренним прямоугольным двором. Главная башня на метр ниже 99 метровой башни соседней церкви ( таково был распоряжение императора). Но на ней установлен пятиметровая фигура стража, которая служит не только украшением, но является частью конструкции и громоотводом.   

Первый зал, куда мы попали –зал заседаний. Его украшают портреты мэров города. Следующий портрет появляется в зале только после смерти того, кто изображён на портрете. Тогда все полотна сдвигаются, а самый старый передаётся в музей. При этом портрет пишется при жизни мэра города. Исключение составлял только один мэр, который был ранен в Первой мировой войне, потерял глаз и позировать отказался. Его портрет в профиль написан с фотографии. В этом же зале установлен недействующий камин. Не действует, поскольку нет трубы, а установлен, поскольку это подарок от гильдии печников Вены.

Парадный зал площадью 1450 квадратных метров. Это самый большой зал в Австрии. Высоченный потолок, окна с витражами, скульптуры вдоль стен. Здесь проходили и проходят Венские балы, здесь играл свои вальсы Штраус. Над возвышением, отведённым для оркестра, портреты венских композиторов – Моцарта, Шуберта, Глюка и Гайдна. Следом за бальным залом не менее красивые буфетная и курительная комната.

Парой этажей выше находится зал заседания общинного совета. Ратуша служит для управления и городом и венским округом -ландтагом. На стене висит поимённый план рассадки членов совета. В этом зале самое красивое — это резной деревяный потолок и массивная люстра. Сделана она была к какой-то всемирной выставке, а затем перекочевала в ратушу.  От старинного устройства остался открытый лифт, который нигде не останавливается, а медленно движется. Надо успеть в него вскочит и вовремя спрыгнуть. Оказалось, не так уж просто.

В этот день мы побывали в музее фарфора. Он расположился в бывшем здании венского императорской фарфоровой мануфактуры. Вот место, где просто отдыхаешь среди красоты. Вообще в Вену едешь любоваться – музеями, зданиями, памятниками, парками, витринами магазинов и даже собаками, которые мирно ждут хозяев у входа в магазины. Специально у каждого магазина имеется кольцо, за которое цепляют поводок.

В день отлёта мы ещё погуляли несколько часов – погода исправилась, было холодно, но солнечно, и без ветра. До свидания, Вена. Нам было здесь хорошо.

Ложка дёгтя

Так сложилось, что всё (кроме работы), что я пытаюсь делать всерьёз, получается плохо.

Много лет тому назад, в студенческом лагере, мы с моей подругой Лелькой ходили на рыбалку. Удочки привезла Лелька – она подолгу жила у тётки в Одессе и считала себя спецом по этой части. У неё даже тельняшка была. Я же в основном присутствовала. Но мне нравилось это тихое занятие. Обычно нам удавалось поймать до десятка плотвичек и осчастливить лагерных котов. Как-то раз нас окликнула незнакомая компания: девочки, а хотите завтра с нами на настоящую рыбалку? Нам предложили в пять утра выехать куда-то на середину Днепра в большущей моторке с кабинкой.

В школьные годы такая лодка была моей мечтой. Мне страшно хотелось, чтобы родители вдруг купили моторку, и мы бы летом могли на ней ездить по Днепру и Десне, ловить рыбу, спать в палатке и прочая романтика, которую усердно вселяли в наши головы юношеские повести и рассказы. Насколько эта мечта не соответствовала моим родителям -могут уже оценить не многие, кто их помнит. Маме с папой мои вычитанные мечтания была абсолютно чужды. Они любили путешествовать, но с минимально доступным комфортом. Что же касается рыбалки, то если папа видел, как снимают рыбку с крючка, он отворачивался – ему было жаль рыбку. Так что я дома даже не озвучивала свои мечтания. И вот мне предлагалось покататься в такой прекрасной, прямо из моих грёз, лодке.

Конечно, мы согласились.  Приготовили обычную наживку и в пять утра, как и велено, были на берегу. Рыбаков и рыбачек было человек пять. Отчалили и около получаса плыли к какому-то особенному месту посреди реки. Забросили удочки. Это место, наверное, было особым поскольку там не водилось никакой рыбы. Вообще никакой. Все поплавки мерно качались на воде. Прохладное утро закончилось. Становилось жарко, а результат был всё тот же. Часов в десять владелец лодки сдался и отвёз нас на берег. Коты остались голодными. Это была первая в моей жизни «серьёзная» рыбалка.

Второй опыт был «серьёзный» поход за грибами. Мы жили с детьми на даче. Часто ходили в соседний лес. Я не бог весть какой грибник, но отличить сыроежки от мухомора в состоянии. Так что мы приносили немного сыроежек, пару-тройку маслят. Как раз столько, чтобы картошка на ужин могла считаться Картошкой с грибами. Хозяйка нашей дачи была знатный грибник, вставала пораньше и ходила подальше. Как-то раз предложила мне пойти с ней в какое-то новое место, где растут белые. Это было заманчиво. Я препоручила детей няне и в пять утра (опять в пять!) мы поехали куда-то на электричке, потом ещё на автобусе и  оказались в том самом верном месте. Я не нашла ничего! Вообще ничего. А Инне (так звали хозяйку) попался один гриб-печёночник. Это древесный гриб, действительно напоминающий сырую печень. Эти грибы очень большие и мясистые. Но ради такого урожая ехать так далеко явно не стоило. 

Как мы всерьёз поехали собирать чернику я уже как-то рассказывала. Вкратце, если бы нам не попалось чьё-то заброшенное клубничное поле, было бы как и в двух предыдущих случаях.

К чему вся эта длинная преамбула и при чём тут Вена? Где-то на третий день нашей поездки мой муж объявил бунт: поездка будет неудачная если мы не пойдём в какую-нибудь классную кондитерскую кушать венский штрудель. Я хотела напомнить, что в прошлый раз мы уже ели штрудель и он не показался нам особенно вкусным. Но когда мой муж что-то решает, спорить не стоит. Особенно, когда он голоден. А время было к обеду.   Мы как раз находились в самом центре. Из всех заведений наиболее крутым показалось кафе Аида. Даже с улицы видно какое там все воздушное, сладкое и потрясающее. Существует оно с 1913 года, о чем повествует первая страничка меню. Мы вошли. На первом этаже все столики были заняты. Аида – это розовое царство. Розовые стены, розовые столики, розовые меню, розовые официантки. В смысле они одеты во всё розовое, включая колготки. И накрашены как куколки, почти все блондиночки. Даже в туалете (единственный в Вене платный туалет в кафе) всё розовое – стены и даже пол. Вот унитазы белые, врать не буду.

На втором этаже столик нашёлся. Венский штрудель стоял на первом месте. Кроме штруделя мы заказали ещё и мусс. Я предполагала, что один и один, но Гриша объявил это не серьёзным. Когда нам принесли наш заказ и чай то всё это с трудом уместилось на столике. Ни штрудель, ни очень красивый мусс, не были чем-то особенным. Не скажу, что не вкусно, просто обычно. В соседнем с гостиницей кафе мы покупали мелочь к чаю, и это было лучше. Возможно, мы сделали неправильный выбор. От обеда мы в этот день отказались и ужин был тоже вполне скромным.

Еда в Вене вкусная. Но не стоит заказывать что-либо с названием «венский» (шницель или штрудель). Всё остальное – отличное.

1)https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%90%D0%B2%D1%81%D1%82%D1%80%D0%B8%D1%8F_%E2%80%94_%D0%BF%D0%B5%D1%80%D0%B2%D0%B0%D1%8F_%D0%B6%D0%B5%D1%80%D1%82%D0%B2%D0%B0_%D0%BD%D0%B0%D1%86%D0%B8%D0%B7%D0%BC%D0%B0

2) https://animalsglobe.ru/lipitsianskaya-loshad/

3)https://ru-royalty.livejournal.com/8690116.html

 

РАССКАЗ МОЕГО ПАПЫ

 

Небольшая преамбула. Моя троюродная сестра, Ира Ландсберг, в 80-х годах затеяла интереснейший проект. Она записывала на магнитофон воспоминания старшего поколения, объезжая тех, кто ещё был жив. Записала и моего папу. Меня при этом не было. Я его рассказ о первых днях войны слышала, но в подробностях не помнила. Папы не стало в 1994-м, а спустя 6 лет Ира нашла плёнку и переслала мне файл. Не могу передать какой это был подарок – услышать папин голос, папины интонации. Все эти годы я собиралась перевести в текст папин рассказ о начале войны и всё откладывала. В конце концов дала себе зарок сделать это, когда выйду на пенсию. Вот и выполняю.

Я работал в Киеве на заводе. В июне 41-го меня призвали на строительство оборонительных сооружений в районе Пущи-Водицы. Кто-то прознал, что я когда-то работал плотником и меня назначили руководителем участка. Как я ни отнекивался, как ни сопротивлялся – не помогло¹⁾. Мы все время слышали орудийную канонаду, но не придавали этому большого внимания. Через какое-то время приехал какой-то «пуриц» из ЦК, закатил патриотическую речь, что Киев никогда не сдадут. На завтра, к полудню меня вызывают и говорят: отпускай своих людей в Киев, немедленно.  А мы как раз в это время пилили огромнейший дуб. Такой огромный, что пилы не хватало. Обчикали его во всех сторон, а он не падает.  И меня не отпускают. Я говорю: позволь, давай трактор. Если мы уйдём. а дерево упадёт в расположение наших частей, так люди погибнут. Пригнали трактор, зацепили дерево и когда дуб упал, так раздался звук, как пушечный выстрел– внутри дуб был совершенно пустой, весь сгнил!

Отправились мы домой пешком, трамваи не ходили. Дома у меня лежало 4 повестки, последняя с красной чертой -явиться немедленно в военкомат, что брони отменяются. Я был забронирован.²⁾ Дома была только мама, больная, отец был на работе. Что делать? Надо идти. Я пошёл в военкомат.  По сути говоря, это была не мобилизация, а эвакуация. Эвакуация мужского населения Киева, призывного возраста. Всех забрали. А я пошёл в белых туфельках, парусиновых брюках и тенниске, кажется даже без майки. Короче говоря, по дороге, не помню, кого-то я встретил и просил передать, что я ухожу из Киева, а родители остались. И я без связи.  Шли мы в стороне от больших дорог, потому что бомбили. Дня через три я остался без обуви, разбил ноги в кровь. Ноги так изранены, что не мог ходить. Документов никаких, потому паспорт забрали. Я пришёл к начальнику отряда и говорю: вот, посмотрите на мои ноги – могу я ходить? Я вам предлагаю, ставлю ультиматум, я от вас ухожу, сяду на товарный поезд и поеду в Полтаву. Мне сказали, что наш сборный пункт в Полтаве. Я вас там встречу. Куда я денусь от вас без документов? Посмотрел он на меня и говорит: поезжай. В Полтаве я немножко пришёл в себя, нашёлся ещё один киевлянин, и мне стало легче. Мы дождались отряда. Отряд был человек 150 ³⁾ и с нами толком не знали, что с делать.   Помню как-то дали нам перегонять большой табун коней. Я вообще никогда верхом не ездил, а тут ещё и без седла. А мой приятель был детина выше меня и раза в полтора крупнее. Дали ему коня, вместо уздечки какая-то цепочка. Он потянул и лошадь начала ходить по кругу. Так он кричит: «Мама! Снимите меня!» (папин смех) Попался по дороге ручей, так командир кричит: держитесь покрепче, лошади вас сами перенесут. Действительно, лошадь перепрыгнула. Только командиру пришлось вернуться и собирать всё, что упало. Часов 7 мы скакали. А когда слезли, ходили враскорячку, все болело, кошмар. Кормили нас почти что одной селёдкой. Наконец многие возмутились, и я тоже. Пошёл к командиру и говорю: мы не понимаем на каком мы положении. Если мы армия, то сколько можно ходить босиком и сколько можно лопать одну селёдку. А если мы не армия, то что мы такое? Тогда отпустите нас. Тем не менее нас не отпускали, пока мы не попали к областному полтавскому военкому. Я уверен, что я ему обязан жизнью. Из Полтавы мы пошли пешком на Красноград, это по дороге на Харьков. Когда мы уже расположились на ночь нас догоняет машина военкома. Нас выстроили, он отобрал 9 человек. в том меня и велел идти обратно в Полтаву и утром быть у него в кабинете. Утром он нам говорит: вы не служили, по сути, вас надо учить заново, чтобы быть солдатами. А вы уже сложившийся командиры производства (я был начальником цеха). В сложившейся обстановке считаю это нецелесообразным. С этими словами он мне выписывает документы и направляет меня в Харьков. В Харькове оп\ть не знали, что с нами делать. Харьков был накануне эвакуации. Местный начальник говорит мне: я могу тебя направить на завод «Транссвязь», но он не сегодня- завтра уедет. Так чего я тебя буду направлять? Я спрашиваю: куда он едет?

-Какое твоё дело? Чего это ты вдруг заинтересовался?

Здесь плёнка оборвалась и на склейке пропал папин ответ. Из дальнейшего ясно, что папа получил направление на этот завод, который эвакуировали в Алма Ату и разрешение съездить в Киев. Дальше опять папин рассказ.

Я попал в Киев на 8 дней. Первым делом я постарался установить связь с братом Гришей, который был на фронте. Мне удалось получить 2 письма от него, и я договорился с почтальоном, который обслуживал дом, в котором жила Гришина девушка и получил и письмо к ней (наверное девушки уже не было в Киеве).  И тут была большая удача – пришла телеграмма, а точнее радиограмма от папы и мамы, что они находятся в городе Черкесске. Эта радиограмма шла месяц! После этого я имел возможность уехать обратно. Помню, меня спрашивали старики, что им делать. Я отвечал, что, конечно, лучше уезжать. Мой дядя сказал, что помнит немцев по временам первой мировой войны. Ничего страшного, с ними можно договориться. И у него есть друг в селе под Киевом… Они с тётей остались и погибли. Я ещё успел зайти домой, взял пальто. И у меня было задание поехать в Полтаву к тому же военкому. Он встретил меня буквально по-дружески, очень расспрашивал про Киев.

- Ну и куда ты будешь ехать? Я показал, что у меня есть направление в Алма Ату.

-А тебя это устраивает?

- Меня-то устраивает, но я бы хотел съездить за родителями в Черкесск.

- Я тебе сейчас дам направление. И он мне дал направление в Черкесск. Поехал я в Черкесск. Приехал я в какую-то станицу и попался мне там один еврей. Он говорит: тебе нужно ехать до ночи, на возу. Если тебя пригласят переночевать – смело иди. А сам ни к кому не просись – опасно. Я благополучно и переночевал, и доехал до Черкесска. Ну нельзя передать как родители были рады, уже ведь не молоды. Я узнал, что из Краснодара идёт поезд, теплушки. И мы решили пробираться в Краснодар. По дороге нам пришлось заночевать у одной славной русской женщины. Она рассказывала, как они боятся. Черкесы многие в армию не пошли, скрывались в горах. А есть-то им надо. Вот приходят и просят. Если дашь мало – только глазами зыркнет, белками блеснёт и говорит: «на моей земле живёшь, у тебя все есть, а у меня ничего». После этого только и жди – или подожжёт или ещё что-то. Что мне ещё запомнилось. Там редкие дожди. С крыши идут трубы. Вот первый дождь идёт, грязь смоет, а затем воду направляют в подвал. А подвал – огромный бассейн. Эту воду и пьют весь год, а в колодцах вода солёная. Я уже забыл название этой станицы, Советская кажется. Короче говоря, мы благополучно добрались до Краснодара, сели в поезд и поехали. Сколько там было маленьких детей! Вот там мы хорошо узнали, что цветы жизни имеют запах тоже. Ехали чрезвычайно долго. Никто не знал, когда поезд остановится, где остановится и сколько будет стоять. Был такой случай. Мы остановились где-то в степи, а на горизонте юрты. Нам нечего было есть. Я сказал родителям, что выхода нет, я пойду и достану еду. И если опоздаю – догоню на следующем поезде. Но мне повезло, я вернулся, а поезд ещё стоял. Я свою рубашку выменял на какие-то сухие коржи. Прибыли в Алма-Ату. Папа мой когда-то жил в Алма-Ате, у него сохранились какие-то связи и была надежда, что сможет устроиться на работу. Мы приехали, а там нет ни затемнения, ничего. И можно зайти в ресторан и тебе дают мясной обед! Мы были предельно голодны. Пошли в ресторан и нам дали блюдо - дунганская лапша. Это такая километровая лапшина и политая красным мясным соусом. Но когда попробовали – острое настолько, что все горит. И проглотить трудно, и выплюнуть жалко. Но съели, конечно. Я пошёл на завод Транссвязь, меня приняли. И отец устроился. С жильём только было плохо. Мы жили на станции Алмата 1, в какой-то хибаре, спали на глиняном полу. Потом папа устроился на хорошую работу, и он нас всех кормил. А до этого мы так голодали, что думали опухнем. И тоже папа нас спас. Ему удалось купить воз полу гнилой сахарной свёклы. Мы эту свёклу ели в любом виде – и варили, и тушили. И я с тех пор люблю эту свёклу, и обычную тоже люблю.

Там, в Алма-Ате я получил сообщение о смерти брата. Я скрыл это от родителей, очень тяжело переживал. Думал, я начинаю сходить с ума, мне очень часто слышался его голос. Я всегда его искал в толпе военных. А потом, когда освободили Киев, мне пришлось им сказать. Они получили документ, вернулись в Киев и на этом основании вернули свою комнату. А меня не отпускали до 49-го года. Я был ведущим конструктор и директор меня не отпускал, говорил, что я уеду только с ним. И вот когда он уехал, пришёл новый директор и устроил мне перевод в Киев на завод «Транссигнал».

На заводе «Транссигнал» папа проработал до пенсии, то есть до 1983-го или 1984 года.

Я думаю – через какие страшные годы, беды, потери пришлось пройти нашим родителям. Но потом были и любовь, и свадьбы, и мирная жизнь, которая им всегда казалась прекрасной. Вот я смотрю на папину фотографию со мной на руках и мне кажется он так счастлив!

1)      папа всю жизнь не любил командных должностей.

2)      Думаю, у папы была бронь, так как он был инженер на заводе

3)      в этом месте Ира спрашивает: это были все оставшиеся мужчины Киева? И папа поясняет, что, конечно, нет, это был только один район. 

ПАПА И ПАПИНА СЕМЬЯ

 

Папа был для меня самым дорогим и любимым человеком. А написать о нём подробно сложно.

Я совсем мало знаю о папиной семье. С молодой фотографии дедушки Лёвы на меня смотрит франт с тросточкой и в котелке. Был он большой любитель женского пола, чем доставлял бабушке, надо думать, немало огорчений.

Дед Лёва любил пошутить, и подшутить тоже. «Как-то раз, за пасхальным столом заявил: Миша, а ну понюхай, по-моему мама в хрен капнула керосин! Я понюхал – у меня слёзы из глаз, это же свежий хрен. А папа хохочет!» Это из папиных рассказов.   Не было у деда ни образования, ни определённой специальности, но был он человеком сообразительным и оборотистым. На одном пальце у него не хватало фаланги. От моих троюродных братьев, совсем недавно, я узнала, что это не случайное увечье – дед сам отрубил себе кусочек пальца, чтобы не идти в армию во время Первой мировой войны. Сильный он был человек. Просто положил палец на колоду, на которой рубил мясо и рубанул. В те времена он работал мясником, а потом, я думаю, в снабжении. И ещё один факт я знаю от брата. Как было модно, дед Лёва ходил с тростью. Как-то раз услышал крики «держи вора» и прямо на него выскочил мужик. Дед ударил его своей тростью и …тот свалился замертво. Тут уже деду пришлось бежать и прятаться. Скрывался несколько дней. Но таким крутым я, конечно, деда не знала. Для меня он был добрым дедушкой. В начале века, как рассказывали, даже съездил в Палестину, но ему не понравилось, и он удрал обратно в Киев. Во времена НЭПА вполне преуспел. Во всяком случае он вполне прилично зарабатывал, содержал семью и постоянно помогал многим родственникам. В Алма-Ате, в эвакуации именно дедушка был опорой семьи, о нем с благодарностью вспоминали двоюродная папина сестра Клара. Если к нему кто-нибудь обращался с просьбой одолжить денег, дедушка никогда не отказывал, зачастую с трудом дотягивая до зарплаты. Бабушка сердилась, но ничего не могла поделать. Бабушка никогда не работала, зато была прекрасной хозяйкой. Несколько её рецептов сохранилась в папиной записной книжке.  Я ими успешно пользуюсь. Судя по папиным детским воспоминаниям, его двоюродные братья и сёстры постоянно были в доме. Папа рассказывал: «Клара любили играть в куклы. И готовила для них особое блюдо – семечки, смешанные с какао и сахаром. Мы с двоюродным братом Мишей сговорились и когда Клара вышла, быстро слопали всю кукольную еду. Когда же она вернулась, в один голос утверждали, что кукла всё сама съела»

Меня редко оставляли с бабушкой и дедушкой – мамина мама, бабушка Фаня не работала и она была моей «главной» бабушкой. Мы ходили к бабушке с дедушкой в гости, на улицу Тургеневскую. Небольшой трёхэтажный дом стоял во дворе. Я помню, как мы поздно вечером возвращаемся, мама и папа с двух сторон держат меня за руки, а я иду через тёмный двор, задрав голову, и смотрю в звёздное небо. Но все же иногда случалось, что я оставалась у бабушки и дедушки, помню как как-то раз болела у них в доме. В памяти сохранилась большая комната в коммунальной квартире. У входа в комнату была печка. Папа ходил её топить каждый день, только он умел с ней справиться.  Балкон во двор, прямо возле акации, так что залезть к ним на второй этаж было легче лёгкого. В этой же комнате они жили и до войны. В те годы, опасаясь воров, папа соорудил сигнализацию, которую включал на ночь и выключал утром. Один раз, уходя на работу, забыл отключить. Бабушка вышла за какими-то продуктами на балкон (тогда все хранили на балконах продукты, холодильников ещё не было) и включилась сигнализация. Бабушка долго не могла прийти в себя от испуга. Книг не было, кроме одной, которая открывалась не в ту сторону. И буквы там были непонятные. На книге всегда лежал сложенный платок. Теперь я понимаю, что это был талит. Я знала, что это дедушкин платок. Дедушка, зачем тебе этот платок -? – спрашивала я. Когда я умру, меня накроют этим платком – отвечал дедушка. Мне это было странно. У нас дома таких предметов не было. Дедушка Лёва не был религиозен, но по праздникам в синагогу ходил. Наверное, и дома молился, но я этого никогда не видела. А мой троюродный брат видел, когда дедушка приезжал к ним в Москву. Брат рассказывал: «Он научил меня делать свисток из абрикосовой косточки, пошёл со мной в тир и учил стрелять. Я был в восторге – у меня никогда не было дедушки!» Видимо такие развлечения дедушка считал неподходящими для девочки. А жаль, я бы откликнулась на них с радостью.

Дедушка любил меня, единственную свою внучку, без памяти. И готов был выполнять мои любые капризы. Я решила собирать этикетки со спичечных коробков – была такая мода – дедушка выломал этикетки со всех коробков в доме. Я была в восторге, бабушка, я думаю, не очень. Потом я решила собирать марки. Я помню, как дедушка принёс из сарая целый мешок писем и сел вырезать марки с каждого письма. Кстати там попадались довольно интересные, даже царские. Сейчас я бы дорого дала, чтобы почитать эти письма. Дедушка хранил их с войны и, конечно, они все пропали после его смерти. Бабушка умерла в феврале 1959 года, мне было 7 лет. Я не очень поняла, что это значит. А дедушка прожил ещё пять лет. Он приходил к нам днём, чтобы поиграть со мной. Я устраивала парикмахерскую – причёсывала его, красила ему ногти красным карандашом. Дедушка терпел. После бабушкиной смерти дедушка вскоре женился, так как жить сам он не мог. Ему нашли ( я думаю через синагогу) вдову, которая готовила, убирала, словом делала всю женскую работу. Я её плохо помню. Мне только было очень смешно, что в восемьдесят лет можно жениться. Но к нам дедушка приходил всегда один.     

Папа родился в 1912 году и, судя по воспоминаниям, его раннее детство было вполне безоблачным. Сохранилась фотография, где папе года 2. Он в платьице, как девочка. Папа не любил этот снимок. Говорил, что родители хотели девочку, поэтому так одет. Но в то время было принято малышей одевать в платьица. Как все хорошие мальчики, в 4 года он отправился в хедер. Был у него и частный учитель иврита, которого папа очень любил. И когда, в 80 лет пошёл в Израиле в ульпан, то стал сразу первым учеником – многое всплывало в памяти. А на идиш папа и говорил, и читал, и писал. С мужем своей двоюродной сестры переписывался на идиш до пенсионного возраста.  Меня интересовали непонятные буквы, но выучиться хотя бы немного я так и не удосужилась. Папа с детства любил читать. Вспоминал, как ему на день рождения подарили книгу «Волшебные сказки», а кто-то из друзей попросил почитать, да так и не вернул. Наверное, не главная потеря в жизни, а ведь запомнилась.

Папа работал лет с 15 – 16-ти. Он всё умел, у него были золотые руки. Сначала пошёл работать плотником на стройку. Рассказывал, что если в большой химической аудитории политехнического института будут менять пол, то с обратной стороны досок найдут его имя. Только хорошие мастера оставляли такие автографы. Папа сам выучился чинить часы и подрабатывал этим ремеслом. А во время войны - настройка пианино и роялей тоже давала дополнительный заработок. У него был абсолютный слух, но музыке не учился, мог подбирать по слуху.

Отучившись в РАБФАКЕ на вечернем отделении, папа поступил в Киевский Институт кожевенной промышленности (позднее ставший институтом лёгкой промышленности) на механический факультет. О своих студенческих годах папа особо ничего не рассказывал, кроме одного. Пред выпускная практика в Ленинграде. Практика длилась 3 месяца, и папа буквально влюбился в этот город – архитектуру, музеи, театры. Как замечательно папа рассказывал о янтарной комнате, сожалея о её пропаже. Практику он проходил на Ленинградской обувной фабрике. В цеху производства обувных колодок недавно внедрили высокочастотную сушку. Папу поразило, что при неправильном режиме колодка внутри сгорала до угля, а снаружи оставалась влажной! Как же он умел рассказывать, я как будто сама видела эти обугленные изнутри детали.

Папа был, что называется, интеллигент в первом поколении. Его привлекали и поэзия, и искусство, и театр, и литература. При этом он был прекрасным инженером, одарённым механиком. Не было механического прибора, в котором он бы не мог разобраться. Папа утверждал, что из всех механизмов машины для обувной промышленности самые сложные. Нашу старенькую ручную швейную машинку Зингер он содержал в безупречном состоянии и сам строчил на ней – ставил заплаты, подкорачивал, сострачивал особым швом узкие простыни, получая широкие. Работал папа отменно аккуратно, надёжно и … медленно.

Несмотря на все сложности жизни, пережитую войну, гибель брата, папа оставался немного романтиком. Родители поженились 1 июля 1951 года, в день маминого тридцати двухлетия, папе было 39.  Медовый месяц они провели в Гагре. Всю жизнь вспоминали, какие вкусные были в Гагре сырники, которыми они завтракали каждое утро. Месяц пролетел, и молодые отправились на вокзал. Погрузились в поезд, и тут папа вспомнил, что он так и не купил маме стетоскоп из самшита. Такие стетоскопы, в виде трубочки, оканчивавшейся с одной стороны широким, с другой узким раструбом, продавались на Кавказе. По-видимому, самшит обладал особыми звукопроводящими свойствами, к тому же красиво. Папа соскочил с поезда и помчался к вокзальному киоску, не объясняя маме куда он вдруг так срочно умчался (хотел сделать сюрприз). Можно представить себе мамино волнение – поезд вот-вот отправится, а молодой муж сбежал! Поезд двинулся, и мама увидела в окно бегущего мужа, который успел впрыгнуть в отходящий состав. Об этом сюрпризе вспоминали много лет, и по сей день самшитовый стетоскоп у меня в шкафу. Мама им не пользовалась. Её главный инструмент – глаза и лупа. Но иногда, когда приходил врач меня выслушать, мама приносила этот стетоскоп, что я очень любила, так как он не был холодным.

Мне было лет пять, когда мы поехали в Крым. Поезд неожиданно остановился прямо в поле. Папа соскочил с подножки и успел собрать маме букетик цветов, которые потом украшали наше купе.

Бабушка папу недолюбливала, что я с детской проницательностью не могла не чувствовать. Но папину способность починить все, что угодно, даже бабушка ценила. Как-то раз во время стирки у неё с пальца соскользнуло колечко. Бабушка заметила, только когда выплеснула мыльную воду в унитаз. Бабушка несколько часов прокараулила возле туалета, уговаривая всех соседей им не пользоваться. Когда папа вернулся с работы, он разобрал слив и достал кольцо. Несмотря на благодарность, отношения у них были напряжёнными. Нечего и говорить, что я была целиком на стороне папы.

Как-то раз, мы только переехали на Печерск, я вышла погулять во двор и упала в грязную лужу. Меня вечно ругали за неопрятность. Видимо не одну меня, так как все дружно решили, что в таком виде домой лучше не появляться, а нужно пойти к другой девочке, высушиться и почиститься, а потом можно и домой. Я так и сделала. Мама в этот вечер осталась на дежурстве. Я слышала, как папа и бабушка меня ищут, но тихо сидела – боялась выйти. Когда же я наконец явилась, мне страшно влетело от папы и, конечно, не за грязное пальто. Бабушка тут же встала на мою защиту. Когда я уже легла спать, папа пришёл, приложил мою ладонь к своей груди и сказал: чувствуешь, как стучит сердце. Я так за тебя испугался. Никогда больше так не делай. Мне этих слов хватило на всю жизнь – волновать папу я не хотела. У него и правда было нездоровое сердце.

Папа был очень преданным сыном. Зимой с работы шёл к родителям – растапливать дровяную печку. Бабушка и дедушка сами уже были не в силах. Газ в их дом провели много позже, чем на Дмитриевской. Когда бабушки не стало (я была в первом классе), дедушка начал приходить к нам на Печерск специально поиграть со мной. Папа каждый раз объяснял, как тяжело дедушке, и чтобы я постаралась его отвлечь от грустных мыслей.  

Все послевоенные годы папа проработал конструктором прессформ для пластмасс на заводе «Транссигнал».

Отступление. Завод Транссигнал создали ещё в 1875году, всё в том же районе Евбаза - еврейского базара, официально называвшегося  Галицким. Любопытно, что в 1909-1910-м годах в Киеве построили Галицкую синагогу. В 1920-х годах синагога называлась «Бейт-Яаков», у неё насчитывалось около 750 прихожан. В 1930 году, здание оказалось на расширившейся территории завода «Транссигнал», и было отдано под столовую для рабочих. С тех пор строение не подвергалось значительным изменениям, за исключением пристройки небольшого вестибюля у главного входа. Знал ли папа, что на протяжении многих лет обедал в синагоге- я не знаю, но думаю, что знал.

 

Из дяди Бориного поздравления на моё 2-х летие:

Дед и тётя «Айболиты»

Лечат ушки и колиты

Ну и мама доктор тоже,

Лечит вавочки на коже

Только папа например

На заводе инженер

Он конструктор в техотделе

Говорит под общий смех,

Будто он на самом деле

Состоит в отделе «Тех».

 

Я думаю, не надо объяснять последнюю строчку. Евреев на заводе, действительно, работало немало. Папина работа отразилась на его характере – он всё делал обдуманно, по плану. Любую, самую незначительную поделку вычерчивал сначала на бумаге. Вот сейчас, когда я пишу, у меня под столом стоит сделанная папой табуретка с ящичком для тряпок.

Мама очень гордилась папиными талантами. Сама она не любила ручной труд, и в шутку называла себя враг иголки.

Папа выписывал журнал «Изобретатель и Рационализатор». В конце 60-х в журнале появилась статья, как самому сделать искусственную чёрную икру. Родители загорелись. Нужна была длинная стеклянная трубка, которую можно было сделать из люминесцентной лампы. Пару неисправных ламп папа принёс с завода. Со второй попытки ему удалось обрезать её нужным образом. Далее нужен был большой ветеринарный шприц. Мама отправилась за ним в магазин Медтехника, который находился довольно далеко, в районе Голосеево. Рассерженная продавщица на вопрос о шприце тут же начала кричать: «подурiли усi, чи шо. Усiм подавай отi клятi щприцi, вiк у пилюцi лежали. Де я вам найду? Нема!» Мама не растерялась, приняла оскорблённый вид, достала свою медицинскую печать. Представилась со всеми регалиями (зав отделением, венерологический диспансер и т. д.) и шприц был немедленно найден в подсобке со всяческими извинениями. Мама торжественно вручила его папе, а папа заверил, что икра будет. Сложность заключалась в том, что установку нужно было монтировать в ванне. И мыться при этом было бы нельзя. Но в конце концов папа всё собрал. Нужные ингредиенты были куплены – сливки, желатин, чай – это то, что я помню. И к маминому дню рождения была изготовлена целая миска икры. Наши гости, к этому времени отученные советской властью от вкуса настоящей чёрной икры, купились и расхваливали во всю. Икра и вправду была довольно вкусная, не в пример появившейся вскоре в продаже синтетической икре. Думаю, в фабричном процессе ещё что-нибудь рационализировали.

В семье главной была мама. Но у папы были свои убеждения. Он их не провозглашал и не отстаивал. Мама была член партии, искренне убеждённый коммунист. Папа отмалчивался на эту тему, не мешал маме воспитывать меня в таком же духе. В 80-х стали особенно чествовать ветеранов войны. Им предоставляли какие-то льготы. К ветеранам относили и тех, кто был награждён медалью «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941—1945 гг.». Мама стала требовать, чтобы папа нашёл свою медаль и оформил полагающиеся права. Папа долго отнекивался, а потом тихонько рассказал мне: понимаешь, на ней был портрет Сталина. Когда прошло разоблачение культа личности, я эту медаль выбросил в мусорное ведро – не хотел, чтобы усатый имел ко мне какое-то отношение. Папа был невероятно чистоплотный, не переносил грязи, плохих запахов. От него самого всегда исходил какой-то аромат свежести. У папы было прекрасное чувство юмора, он мог остроумно пошутить. Всегда ясно, даже я бы сказала, литературно выражал свои мысли. Папа любил писать письма. Если они с мамой уезжали, из отпуска приходили красивые описания и яркие впечатления. Почерк, не в пример маминому, был чётким и красивым, но без «излишеств». У мамы был один старичок-пациент, архивариус. Он неизменно поздравлял маму с праздниками. Его открытки были просто произведение искусства каллиграфии, но прочесть все эти завитушки было не просто. Сколько труда потратил папа, пытаясь научить меня сносно писать. Три года у нас был предмет каллиграфия и я стабильно получала тройки. Папа показывал мне красоту букв и уговаривал постараться. Кое-чего он достиг –то, что я пишу, прочесть можно.

Папа умел всё сделать красиво. Из каштанов вырезал мне чудесные грибочки, делал тросточки с узорами по коре, даже апельсин чистил особым художественным способом – он раскрывался как цветок с плодом внутри. На какой-то праздник, к восторгу моего сына, соорудил из фасолевого паштета рыцарский замок и в ров посадил крокодила, вырезанного из огурца.   На мамин день рождения папа сделал кулинарную книжку - записал основные рецепты домашней кухни в обычную общую тетрадь и оформил её по всем правилам. Потом сборник дополнялся.

 

Титульная страница и оглавление

Нечего и говорить, что хотя у меня давно есть собственная тетрадь, этой я по-прежнему пользуюсь. Даже к такой процедуре, как вынесение мусора, папа подошёл творчески. Мы жили на 4-м этаже без лифта. Вынести мусор означало спуститься вниз с ведром, высыпать мусор и вернуться домой, чтобы вернуть ведро на место. Это была эпоха, когда кульков для мусора не существовало. Зато в изобилии были газеты. Папа изобрёл способ как вкладывать газету в ведро, чтобы можно было вынуть пакет с мусором и выбросить по дороге. И все друзья перенимали у папы его способ – мама сделала ему широкую рекламу. Папа любил фотографировать, и немного научил и меня. Мне нравилось сидеть с папой в душной ванной комнате с занавешенным окошком при свете красного фонаря. Мне доверялось опускать экспонированную фотографию в проявитель, и вот на белом листе проступали постепенно тёмные пятна и вырисовывался снимок. Это было как волшебство. А потом быстро промыть и переложить в закрепитель. Дальше уже не так интересно.

В папе было много мальчишеского несмотря на то, что я поздний ребёнок. Когда я начала собирать марки, папа увлёкся чуть ли не больше моего. Ему нравилось покупать новые серии, рассматривать их вместе со мной.  На одной из первых в моей коллекции марок был чей-то портрет. «Кто это?» —спросила я. Папа подвёл меня к книжной полке, достал энциклопедический словарь и показал, как им пользоваться. И никогда не отвечал на вопрос, если можно было найти ответ в словаре. Эти навыки мне очень пригодились в жизни. Даже сейчас, когда можно просто «погуглить», навыки тех «бумажных» лет пригождаются.

К слову, письменному или устному, папа относился трепетно. Он умел выражать мысли чётко и красиво. Умел произносить тосты, правда был сентиментален, и к концу речи у него частенько перехватывало горло и подступали слёзы. О папиной интеллигентности можно рассказывать долго, но достаточно одного случая. Когда дедушку сбила машина, мама и папа шли чуть позади. Мама, конечно, бросилась к отцу. А папа побежал вызывать скорую. В ближайшем телефоне-автомате стоял молодой человек и весело болтал. Папа распахнул дверь и крикнул, что ему нужно вызвать скорую, человек попал под машину! Парень отмахнулся и продолжал болтать. «Я его чуть матом не послал!» - рассказывал впоследствии папа. Вот в этом «чуть» весь мой папа. Он не мог себе позволить выругаться даже в такой ситуации. Папа был вспыльчив, мог раскричаться довольно громко. Мама умела его успокоить.

У папы было глубокое чувство собственного достоинства. Как-то раз они с мамой пошли в гости к близким друзьям, переехавшим недавно в новую квартиру. Как раз в это же время пришёл мастер устанавливать какой-то особенный секретный замок. Папе, как механику, стало интересно, и он пошёл посмотреть, в чём принцип и почему замок такой уникальный. А муж маминой подруги сказал что-то вроде того, что это секрет, и никто не должен подсматривать. Папа обиделся- он что считает, что я приду его квартиру обворовывать?! Не хочу его видеть и не буду с ним разговаривать – шумел папа. Маме стоило огромных усилий уговорить не ссориться.

Во мне есть и папина гордость, и мамин конформизм. Конформизм чаще одерживает победу, как мне кажется.

После 60 папе стало тяжело работать, но он тянул до семидесяти двух, боялся, что ему будет скучно без работы. А потом был очень доволен. У моей дочки-первоклассницы лежал под стеклом список телефонов: мама (раб)…, папа (раб),,,  бабушка (раб) и так далее. Папа посмотрел и сказал: помни, что среди всех этих рабов у тебя есть один свободный дедушка! 

После чернобыльского 86 года папа заболел раком крови. Было ли заболевание вследствие Чернобыля или нет- сказать трудно. Довольно долго он был в приличном состоянии. Даже не было понятно, насколько серьёзно он болен. В Израиле он затосковал, началась депрессия – в первую очередь вследствие болезни. Ему казалось, что не хватает друзей, общения. Читать его дневник этого периода (раньше он никаких дневников не вёл) просто невозможно. Но всё же он пытался быть деятельным. На нашей первой квартире сделал шкаф из досок от контейнера – на мебель тратиться не хотелось, понятно было, что квартира временная. Папе очень хотелось побывать в Иерусалиме. Были экскурсии от ульпана, но что-то несколько раз мешало. Наконец получилось, и мама с папой съездили в Иерусалим. И хотя поездка была с их пенсионерской группой, она оказалась слишком нагруженной. И после этого папа слёг. Мы как раз перебирались с Беэр Шеву из Рамат Гана. Переехали в середине июля, а в октябре папы не стало. Я сидела с ним, держала за руку до последнего папиного вздоха. Я мысленно прощалась, понимая, что это уже конец. Мама устала и тихо задремала. Я разбудила её, только когда дыхание остановилось.

Родной папин брат Гриша погиб на фронте. Так что ближайшими родственниками были папины двоюродные братья и сёстры.

Многие годы я занималась конструированием и эксплуатацией баз данных. Эта работа наложила отпечаток на мой характер, на способ мышления. Я люблю все «разложить по полочкам».  Попробую сейчас применить мой любимый приём. Папина бабушка Ита. Папа рассказывал, что его бабушка Ита, мама отца, была грамотной. Папа помнил, как вечером после всех хлопот она усаживалась на ступеньках лестницы, ведущей на антресоли, и читала газету на идиш. Она была вдова, папин дедушка умер совсем молодым, и в его честь называли Мишами многих внуков. Это чуть ли не единственные сведения о прадедах с папиной стороны. Имена остались, а больше ничего.

У Иты и Моисея было шестеро детей:

- Лёва, мой дедушка

à мой папа

àя

à внуки Лёня и Нина

à правнуки Миша, Шелли, Мура, Ринат и Мая

 

- Соня, вышла замуж за Якова Шутого

                                                            à Миша (погиб на фронте) и Мара, женился на Магде

à дети Софа и Галя

 à внуки Алла, Юра

 à правнук Максим

- Брайна, вышла замуж за однофамильца Давида Шафрана

                                    à Яков, Миша, Клара, Давид

                                    àРита, Буся, Саша, Эдик и Элла

                                    à внуки Эрик и Эми; Давид и Саманта, Мила и Ян; Юля и Рина

                                    à правнуки Лиза и Эми, Оливия; Керен, Ричард, Давид и Юлий, Йонатан

- Менахем, женился на Кларе

àФира, замужем за Еремой Юровецким

àМарик

- Роза, вышла замуж за Иосифа Салганика. От папы знаю имена детей, но никогда их не видела.

      Кажется, в этой ветке есть известный ученый-биолог по фамилии Салганик.

- Аня, вышла замуж за Хаима Кирмана. От папы знаю имена детей, но никогда их не видела.

 

Из всех родственников в Киеве жил только Мара Шутый.

Мара и Магда – для меня с детства это было неразделимое сочетание. Они познакомились и поженились во время войны, красавица армянка Магда и Мара. Магда, как и моя мама, была врач, фронтовик. Они дружили. Папа с огромным уважением относился к Маре. Мне запомнился дядя, как очень остроумный, ироничного склада человек. Ходил он с тросточкой, носил на пальце золотое кольцо, что для меня было очень непривычно. И беспрерывно курил.  Они жили, как и мы, в районе Евбаза на Златоустовской, которую дома не называли Володарского. Запомнился большой двор, в котором постоянно забивали «козла». Игра вроде бы простая, но, как рассказывал Мара, был у них во дворе один виртуоз, который не только всегда выигрывал, но на спор мог закончить игру любой заказанной костяшкой домино. И зарабатывал себе так на выпивку – как же без этого. А Мара был виртуозный игрок в карты. Память у него была феноменальная.

Дядя Мара умер довольно молодым, а Магда прожила больше 100 лет. Когда мы были в 2010 году в Чикаго, то она была ещё вполне бодрая, только ноги плохо слушались. Но ум был по-прежнему ясный, а характер оптимистический, как и в молодые годы.      

Каким-то чудом сохранились меня фотографии Сони Шафран и Якова Шутого, родителей Мары. В двадцатые годы, по-видимому, во времена НЭПа, Яков с женой Соней и двумя сыновьями Мишей и Марой, а также с безраздельно преданной семье няней Мусей уехали в Палестину. Ни Мара, ни мой папа об этом периоде никогда не говорили. Во времена СССР это были опасные воспоминания. Единственным источником информации была няня Муся. Какие-то из её рассказов запомнила Софа (старшая дочка Мары и Магды), а от Софы я.

Перед отъездом в газете появилось объявление «Яков Шутый с семьёй уезжает в Палестину и вывозит 10 золотых червонцев». Без такого объявления уехать нельзя было. Потому что могли быть у человека долги и прежде следовало расплатиться. Потом эту лавочку и вовсе прикрыли, и уехать куда бы то ни было, а тем более в Палестину, уже Израиль, стало возможно короткий период в 70-х, а потом уже в 90-х. Конечно, никаких объявлений уже не печатали – у органов и так была вся информация, а интересы частных лиц стали чем-то эфемерным.

В Палестине у Якова дела вначале пошли неплохо. Он был человек деловой. Сначала приобрёл апельсиновую рощу, потом у него было стадо верблюдов. Но видимо, бизнес в Палестине был не совсем таким, как в России. Рощу ему пришлось продать, потом от ящура подохли верблюды, а потом тяжело заболел и сам Яков. И тогда он решил вернуться в Киев. Сонечка, я хочу умереть в Киеве! Но денег уже не было. И тогда Соня и Муся стали зарабатывать на отъезд – превратились в прачек.  Когда вернулись, очень скоро Яков умер. 

Соня осталась вдовой с двумя мальчиками. Вскоре она вышла замуж за родственника, Рувима Салганика.

Шли годы. Сыновья выросли. Началась война. Оба сына ушли в армию. Миша погиб, а Мара был ранен, но выжил. Когда немцы подступали к Киеву, мой дед пришёл к сестре и умолял её уезжать вместе. Но Рувим сказал: нет.

Утром проклятого дня 29 сентября 1941года все евреи Киева по приказу должны были прийти на улицу Львовскую. До их расстрела в Бабьем яру оставались часы. Муся провожала Соню и Рувима. Видишь какая очередь, сказал ей Рувим. Возвращайся домой и свари нам картошечки. С кастрюлькой тёплой ещё картошки пошла Муся туда, где расстались, но …. Больше они уже не виделись. И Муся осталась одна, в опустевшей квартире. Туда, в эту квартиру на Златоустовской придёт после освобождения Киева, другой папин двоюродный брат Дуся. И узнает от Муси страшные новости. Случайно взгляд его упал на шкаф, из-за которого виднелся уголок какой-то картинки. Это была вышивка «Давид играет на арфе царю Саулу». Когда-то мама Дуси подарила свою работу сестре. Видно, Муся спрятала её от чужого глаза на всякий случай. Вышивка и по сей день висит в Афуле, в квартире дяди Дусиной дочки. Но до этого ещё много лет пройдёт. А пока, стоя на пороге в квартире Шутых, дядя Дуся не мог опомниться от ужаса. После войны я несколько лет не мог заставить себя поехать в Киев, в город моего детства – это я слышала от него сама, в нашем доме в Беэр Шеве.

В нашем новом доме на Печерске между первым и вторым этажом висел почтовый ящик всех квартир. Возвращаясь из школы, я всегда заглядывала в дырочки – что там просвечивает? Кроме газет могли быть журналы, в том числе и детские. А могли быть письма. Адреса на конвертах были со всего Союза – с Сахалина от Лазаревых, из Хабаровска от маминой однополчанки, из Москвы от Юза, из Харькова от тёти Веры, из Тбилиси от дяди Дуси. Моих приятелей очень развлекало, что дядю могут звать женским именем Дуся. А я так привыкла, что не видела ничего в этом забавного. Впервые на моей памяти дядя Дуся появился в день смерти бабушки Сони. Так совпало, что он приехал в этот день в командировку. Увидев, в каком растерянном состоянии, находится папа, он тут же взял на себя все организационные вопросы. Конечно, я этого не помню, а знаю от мамы. Но легко могу себе представить – дядя Дуся был из той редкой породы людей, которые умеют увидеть, где нужна помощь и тут же включаться в дело. Высокий статный, с крупными чертами лица. От него просто веяло надёжностью и уверенностью. Не удивительно, что у дяди Дуси такая героическая биография. Что причина, а что следствие?

Дуся родился после смерти отца, поэтому он Давид Давидович. В середине двадцатых годов старший брат Дуси, Яша, переехал в Москву. Через несколько лет туда же перебрался и Миша. А мама Брайна с Кларой и Дусей оставались в Киеве. На Евбазе, там, где сейчас цирк, она держала большую мясную лавку. Но с концом НЭПА всё стало плохо. Начался период «золотухи», как говорила моя мама. Ко всем частникам вламывалось ЧК требуя сдавать золото. Дядя Дуся, семилетний, хорошо запомнил этот визит. В 1933-м, спасаясь от голода, Брайна с двумя Младшими детьми тоже уехала в Москву.

В 1937м году Давид поступил в Московское артиллерийское училище. А дальше была война. Количество наград такое, что кителя мало. Он прошёл с боями от Ленинграда до Польши. Участвовал в параде Победы, а туда отбирали действительно лучших из лучших. Дядя Дуся остался в армии, кончил академию Фрунзе и дослужился до полковника. Многие годы занимал генеральскую должность, но еврей-генерал в мирное время вещь практически невозможная.

После демобилизации он ещё много лет работал.

Помните, как в советское время было принято к каждым праздникам посылать поздравительные открытки? Кто-то писал стандартные пожелания здоровья и счастья, кто-то дописывал последние семейные новости, кто-то сочинял стихи, стараясь разнообразить рутинную процедуру. В то время для родных и друзей, живших в разных городах, это был способ поддержания связи, способ напомнить о себе. Не со всеми, далеко не со всеми поддерживали регулярную переписку. А открытка к празднику вроде бы обязательна. Дядя Дуся был первым из родственников, кто писал поздравления нам с Гришей. Не передавал привет в письме к моим родителям, а не ленился написать нам отдельно. Первыми праздниками после нашей свадьбы был Октябрьские и мы уже получили открытку. Я сразу ощутила себя старше – у меня своя семья!

     В 1991-м дядя Дуся с тётей Соней и Элла с семьёй переехали в Израиль. По-моему, для папы это было веским доводом в пользу алии. Через два года они поселились в Афуле, в доме для пожилых. Тётя Соня уехала из Тбилиси еле живой из-за болезни почек. В Израиле ей сразу стали делать диализ и состояние улучшилось. Она всегда говорила, что благодарна стране за подаренные годы жизни.  Мы с Гришей обязательно заезжали к ним при каждой поездке на север. К нам в Беер Шеву дядя Дуся приехал сразу после нашего переезда. Осмотрел дом и дал кучу полезных советов. Научил меня как привести в порядок оливу, которая представляла собой огромный шар. Дядя осмотрел её и сказал, что это точно олива (я не была уверена из-за странной формы) и в глубине должен быть ствол. Он объяснил как до этого ствола добраться. Это была осень, накануне Суккот. Все соседи в этот год перекрывали свои суки ветками оливы – всем хватило.

И золотую свадьбу дядя Дуся  и тётя Соня успели отпраздновать. А потом он заболел и как-то очень быстро ушёл из жизни. Осталась память.

Дядя Миша Шафран приезжал в Киев пару раз в командировки. Я мало его знала. Но папа поддерживал с ним переписку, надеялся как-нибудь познакомить меня и Бусю, его дочку. В конце 70-х Миша с семьёй уехали в США. Тем не менее связь между ним и папой не прерывалась.

Мы увиделись через много лет, когда Бусиному сыну Эрику исполнилось 13 лет. Его бар-мицву отмечали на Мецаде. Тогда мы познакомились со всей семьёй, от младших Эрика и Эми до дяди Миши и тёти Ани. И сразу стали родственниками. Через несколько лет бат-мицву Эми тоже отмечали в Израиле, в Иерусалиме. И опять была радость встречи. Дядя Миша и тетя Аня чуть не дожили до столетия. И в таком пожилом возрасте они оставались остроумными, интересными и добрыми. Из всех рассказов мне запомнилось как они подрабатывали в пятидесятые годы. «Аня очень хорошо рисовала, но путь в искусство ей был заказан, так как была она далеко не пролетарского происхождения. Когда после войны мы снова были в Москве, рисование стало неплохой халтурой (Кто не помнит, халтурой называли любую работу, которую делали за наличные). Я шёл в Дом колхозника и предлагал заказать мне портрет с фотографии.  Всем хотелось иметь не просто фотографию, а настоящий портрет. Дома Аня рисовала эти портреты, слегка приукрашивая оригинал. Женщинам добавляла кружевной воротники или другую деталь одежды, мужчинам дорисовывала галстуки, убирала всякие изъяны вроде родинок или пятен. Все были очень довольны – мы получали деньки, колхозники – красивые портреты»

Старшего брата Миши и Дуси, Яшу я никогда не видела. Сестру Клару тоже, но зато помню письма, которые приходили от её мужа Сени. Нет, не содержание, а вид – он с папой переписывались на идиш и мне нравилось рассматривать непонятные буквы. Клара и Сеня с сыном Сашей уехали в США тоже в конце семидесятых. Так и вышло, что с Сашей, моим троюродным братом мы познакомились только недавно.

Ещё два слова о Фире и Ерёме. Жили они в Калининграде. Ерёма преподавал в Калининградском институте, был специалистом по судовым двигателям. Он приезжал иногда в Киев,когда я была ещё подростком. Это был очень весёлый человек, любил покушать. После обеда объяснял мне, что хотя  у него и большой живот (живот и правда был выдающийся), но вот справа и слева есть ещё две маленькие ямочки, значит есть ещё место. И демонстрировал эти ямочки. С Фирой я виделась только один раз, когда мы отдыхали в Прибалтике. Об их сыне Марике мне известно только, что жил он в Риге.

Я попробовала собрать по крупицам и то, что я знаю о папиной семье по линии папиной мамы, моей бабушки Сони. Вторая папина бабушка Ривка вышла замуж совсем молодой, а её мужу Баруху было 18. Родилась у них дочь, Браха. А вскоре Барух умер и осталась она вдовой. Как было принято, второго мужа подыскал ей раввин. Почти старика по имени Лейба. Вот как выглядит эта ветка семейного дерева:

 

Ривка и Баруха:

- дочь Браха, вышла замуж за Яшу Факторовича

à Соня , вышла замуж за Леню Лазарева

à дети: Зина, Оля, Ира

à внуки Юра, Юля, Саша, Женя, Аня, Боря

à правнуки Марк , Веста, Мишель

 

У Ривки и Лейбы Нахутиных:

-Моя бабушка Соня вышла замуж за Льва Шафран

à мой папа

àя

à внуки Лёня и Нина

à правнуки Миша, Шелли, Мура, Ринат и Мая

 

-Самуил, женился на Жене

à Леня Нахутин

àдочка Таня

 

-Миша, погиб на фронте

-Шейна Ита вышла замуж за Меира Любомирского

àНюся, Люба, Геня

à сын Витя Лопата

à внучка Саша Лопата

Факторовичи, которые фигурируют в этом кусочке нашего семейного дерева были родственниками и по другой линии. Помните Иту Лубман, папину бабушку? У неё была сестра Черна. Так вот Яша Факторович её сын. Это, чтобы запутать ещё больше. Но главное ведь не просто имена, а люди. О ком у меня остались воспоминания?

Я уже упоминала, что приходили нам письма с Сахалина, который, как я уже знала был где-то на краю света. Там жила семья папиной двоюродной семьи Сони.  И вот пришла новость: Сонин муж, дядя Лёня демобилизуется, и они переезжают в Нежин. А значит у нас появляются вполне реальные родственники, а не только письма. Папе так хотелось, чтобы я подружилась со своими троюродными сёстрами – Зиной, Олей и Ирой. Всё сложилось. Хотя видимся редко, но связи не теряем. Тётя Соня и моя мама учились в одном классе, так что их знакомить не надо было. Дядю Лёню я видела очень мало, он умер довольно рано. Тётя Соня приезжала к нам каждый год 29 сентября – она ездила положить цветы в Бабий яр, где погибли её родители. Мне она казалась очень искренним и прямым человеком. Иногда нетерпимым, без лишней дипломатии. От неё я услышала рассказ о моём дедушке, как он был не прочь сходить налево. Тетя переживала войну с семье папы и дедушки Лёвы, так что её рассказ были весьма достоверны.

Самуил Нахутин погиб во дворе собственного дома, сразу после прихода немцев. По-видимому, его жена с сыном успели уехать. После войны они оказались в Москве. Я помню приезд тёти Жени, мы ещё жили на Дмитриевской. Она была какая-то особенно элегантная, интересная и весёлая. Вся её жизнь была сосредоточена вокруг любимого сына Лёни. А позже вокруг внучки Тани.

Другая моя тётя Женя, тётя Женя Любомирская жила в Киеве. Она и её муж дядя Саша часто у нас бывали. Мы даже как-то ездили вместе отдыхать. Я никогда не слышала, чтобы тётя Женя повысила голос. Мне казалось, что она сама доброта. Дядя Саша был весёлым, остроумным, подсмеивался над своей тяжёлой гипертонией, с которой не могли справиться врачи. Он умер довольно молодым, я ещё училась в школе. Добрый нрав вполне сочетался у тёти Жени с принципиальностью. Она работала в конструкторском бюро. Там же работал и муж лучшей маминой подруги Бузи, Сёма. И какой-то у них возник конфликт на работе. Тётя Женя твёрдо сказала – я с ним за одним столом сидеть не буду. Мама и папа слегка растерялись. Бузя и Сёма – непременные участника любого праздника, любой вечеринки у нас дома. Но и тётя Женя близкая родственница и друг. С присущим ей тактом она сказала, что всё понимает и просто будет приходить не на общие торжества, а отдельно. Словом, наших отношений это не испортило. Родители продолжали ходили в гости к Жене и Саше пока Саша был жив, вместе гуляли в парках, вместе отдыхали. Довольно вскоре после смерти дяди Саши тётя Женя заболела, ушла на пенсию. У неё были золотые руки, она понемногу шила. Не на заказ, для себя, иногда мне перепадало. А для заработка стала шить фартуки. Это были не просто фартуки, а произведение искусства. Они украшали и делали всех счастливых обладательниц стройнее и красивее. Ничего подобного даже из-за границы не привозили. Мама снабжала «выходными» фартуками всех друзей и знакомых.  Я знала, что у меня есть троюродный брат Витя, сын тёти Жени. Но он был на семь лет старше и меня не брали к ним в гости и Витю к нам не приводили. Папа очень гордился своим талантливым племянником, рассказывал какой он способный, как прекрасно учится и пишет стихи. Когда я поступила в КПИ, Витя как раз закончил институт. Но его слава капитана КВН ещё висела в воздухе. Так что в компании старшекурсников я могла бросить фразу, что Витя Лопата – мой брат. Его слава отсвечивала и на меня. В 1982-м году папа праздновал 70-летие. Решено было отмечать в ресторане, с большим количеством гостей. Папа позвонил Жене, но она отказалась – я никуда не выхожу, не могу, сказала она. И тут папа сделал то, что надо было сделать давно: пригласил Витю с женой. Давно пора познакомить детей, убеждал папа. Мы сидели за отдельным столиком, выпили на четверых бутылку водки и подружились навсегда. С этого дня мы стали очень близкими друг другу. Как мне обидно, что Витя ушёл так рано. Он решился на переезд в Израиль будучи уже тяжело больным. Мы особенно сблизились с ним в те два года, что они жили в Беер Шеве. Я ещё не готова рассказывать о Вите.