Следующая страница -первый год в Беэр Шеве.

 

Папе требовалась помощь, нужно было срочно делать ремонт, достраивая второй этаж. Нужно было успеть до дождей – дети жили на балконе. Так что поиском работы я не занималась. Все штукатурно-малярные работы делала я. Лёня таскал все стройматериалы и похудел килограмов на десять. Он перевёлся в Беэр Шевский университет и вскоре нашёл себе и подработку. Ниночка пошла в тихон. Жизнь налаживалась. Мне Беэр Шева не нравилась. По сравнению с Рамат Ганом город был нерадостный. Единственное высокое здание находилось в старом городе и называлось «кукуруза».  Оно служило ориентиром - пойдёшь от "кукурузы" направо... или от "кукурузы " вниз...Сейчас это сложно предстваить. Но дело не в этажности. Мне казалось, а в значительной мере так и было, что город пыльный, неинтересный, без скверов, которые так украшали Рамат Ган. Радовали только прохладные вечера. Население тоже разительно отличалось от центра, даже произношением. Там нас окружали поляки и румыны, здесь- в основном сефарды. К тому же, пока я не пошла работать, моим обществом были продавцы на рынке или в соседних лавочках. Гриша из университета приходил весёлый, рассказывал о новых интересных знакомых. Это обнадёживало. Мы взяли абонемент в симфониету, всё таки культурная жизнь была.

Главный супермаркет был «Гринберг» в старом городе. Огромный зал со множеством отделов. Как-то раз иду по магазину, а рядом две бабки из наших с тележкой. Одна обращается ко второй: «ну посмотри, яйца есть, куры есть, индюшки есть. Аж противно».  К нормальной жизни быстро привыкаешь, изобилие стало нормой.

В один из осенних дней мы с Ниночкой шли к зубному врачу. Вышли из дому и увидели какую-то странную тучу. Странным был цвет – не серый, а коричневатый. Странным было и то, что туча, казалось, клубилась. Пока дошли до улицы Тувиягу, то есть метров 50, стало темно. На середине улице задул страшный ветер, за секунды стало темно настолько, что зажглись уличные фонари. Ветер нёс не пыль, а песок и мелкие камешки, забивал дыхание, глаза. Машины останавливались, а мы побежали что было сил и влетели в ближайшее кафе. Все сочувственно заохали, нам принесли воды, усадили. Никто не выходил наружу. Это была пыльная буря. Потом их было не мало, но такой интенсивности больше ни разу. Через какое-то время похолодало и пошёл мелкий дождик, очищая воздух и оставляя разводы на автомобилях. Конечно, к врачу мы не пошли. Домой и под душ. Мы пробыли на улице меньше минуты, но в душевой кабинке пол был жёлтый от песка.

18 октября папы не стало. Мы понимали, что последние дни он только мучился. До последнего папиного вздоха я держала его за руку. Вторая смерть в семье за один год. 

Пришло время искать работу. Куда же податься? Кем я могу работать? У меня не было чёткого ответа на эти вопросы. Приехали нас навестить друзья из Ашдода. Лорка, к этому времени прошла путь от работницы склада на фабрике трикотажа до заместителя директора. Лорка сказала, что её работа ей надоела, она ищет что-то другое, но пока не может остановиться: «читаю объявления и думаю – это я могу, и это я могу. Но пока не решила.» Ребята уехали, а я стала рассуждать – если Лорка всё может, то почему я не могу? Образование у нас схожее. И стала рассылать свои резюме всюду, а также пошла в контору по трудоустройству. Мне посоветовали съездить на завод в Димону. В то утро нас стояло в очереди в отдел кадров 18 человек. Все передо мной выходили сияющие – их приняли. Дошла моя очередь. Я достала все свои дипломы, резюме. Ита, начальник отдела кадров, поинтересовалась, как долго я училась в Америке – это мой диплом курсов менеджмента произвёл впечатление. Я честно сказала, что училась в Киеве. И к работе на алмазной бирже она отнеслась с уважением. Но.,. сказала, что к сожалению для меня сейчас подходящей работы нет. Но она меня будет помнить и может быть… Я не очень расстроилась. У меня уже был Лоркин взгляд на вещи. Прошла ещё несколько интервью, и в конце концов устроилась на две работы по полставки каждая. Первая – преподавать на курсах английский – инженерам. Там на интервью меня спросили преподавала, ли я когда-нибудь. Я сказала, что небольшой опыт у меня есть. За этими словами было обучение английскому моей дочки и её друга Егора. Небольшой опыт, что и говорить. К урокам я готовилась честнейшим образом, и сумела построить вполне дельный курс. Во всяком случае, мои ученики после окончания курса меня благодарили.

Второе место – в отделе документации в Magpro. Об этой организации стоит сказать пару слов. Это был проект по созданию завода по добыче магния из воды Мёртвого моря. Я пришла, когда проект уже близился к завершению, когда уже заканчивалось строительство завода. В эту контору приглашали людей с хорошим английским, лучше даже родным. Работа моя была не сложная, за компьютером. В отделе царила весёлая дружеская атмосфера. Начальник Михаль была хорошим руководителем. Я у неё многому научилась. Напротив меня сидел Роби, австралиец. Был он холост, чуть моложе меня, верующий (кипа сруга) и весёлый. Иногда я его останавливала: Роби, повтори, я не поняла. Австралийский акцент не всегда хорошо воспринимается.  Ничего удивительного, неизменно отвечал Роби, меня даже мама не всегда понимает. Я вела исходящую почту, занося в базу данных даты и краткое содержание всех писем. А Роби занимался входящей почтой – получал письма, сортировал по отделам, некоторые вскрывал. Послания от одного поставщика вскрывал обязательно – там наряду с документами обязательно лежали мелкие конфетки. А ещё он срезал интересные марки. В отделе снабжения был сотрудник, страстный филателист. Он собирал марки, посвящённые медицине и особенно диабету. Не трудно догадаться, что он был болен. Почему-то отдел снабжения получал бесплатные обеды. В благодарность за марки он порой приносил их Роби, А Роби оделял каждого. Конечно, мы не были голодными, но было приятно и интересно к концу дня пожевать что-то вкусненькое. 

Пришёл март. Появилось объявление, что на Пурим будет вечер для сотрудников и просьба приходить в карнавальных костюмах.  Я достала своё чёрное бархатное платье (всё-таки пригодилось!) и превратило его в костюм «шахматная королева». Роби превратился в религиозную еврейку, страдающую радикулитом. Он был необыкновенно натурален. Удивительным была раскованность и фантазия в костюмах. Например, был костюм «светофор» - девочка разгуливала с надетым на неё ящиком, изображавшим предмет. Одна весьма полная дама сделала себе костюм «мешок муки». Это был белый комбинезон с бахилами, а на шее завязывался верёвочкой. На спине и на груди были написаны рецепты пирогов. Нисколько не стесняясь полноты, она лихо отплясывала. Директор фирмы натянул клоунскую кепку, во рту свистулька с высовывающимся языком. Наша начальница Михаль специально под костюм отстригла свою чудесную косу! Она с другом изображали «Бони и Клайда», все их узнавали. Она и Роби получили второе и третье место за костюмы, а первое дали костюму «кибуцник», который разгуливал с клеткой, в которой сидела весьма натуральная курица. «Кибуцник» всем предлагал купить у него яйца. Публика посчитала судейство не честным. По мнению многих, Роби и Бони с Клайдом были гораздо смешнее и оригинальнее. А хозяин курицы – избитый персонаж. Но для меня всё было внове и поразительно. Я не привыкла к таким отношениям, лишённым всякого официоза. Представить себе, что директор ИСМ мог бы переодеться в клоуна- в те времена было совершенно немыслимо. Мы прожили в Израиле уже два года и страна, а главное, менталитет, были для нас ещё терра инкогнито.

Как-то утром я шла на работу. Впереди меня двигалась высокая белокурая женщина. Мысли мои текли вяло: красивые ноги, думала я, поворачивает во двор нашего здания. Наверное, работает у нас. И тут я увидела её в профиль.

Мгновенно в памяти всплыли школьные годы. Девятый или десятый класс. Хмурое зимнее киевское утро, ещё не совсем рассвело, районная олимпиада в чужой школе. Волнение – что будет в задании. Все рассаживаются. И неизменно на первой парте две девочки. Одна высокая, с почти белыми кудрявыми волосами, вторая с двумя хвостиками и огромными белыми бантами. Я встречалась с этой парой постоянно на всех олимпиадах, куда меня посылали как отличницу. Я знала, что они из соседней 77-й школы. Мне всегда издали казалось, что они могли бы быть и моими хорошими подругами, но подойти стеснялась. Потом мы оказались с Люсей, той, что с бантами, в одной группе в институте. И действительно, стали близкими подругами. Вторую, Женю, иногда встречали на дорожках института – она училась на химическом. Люся с ней останавливалась поболтать на минутку, я просто стояла радом. От Люси я знала, что фамилия её Островская и у неё есть сестра-близнец, совсем на неё не похожая. Всё это пронеслось в голове за долю секунды. Я громко выпалила: Женя Островская! Женщина остановилась, оглянулась и уставилась на меня с полным недоумением. А меня уже было не остановить, и я тут же выложила все свои познания – киевская 77-я школа, олимпиады, сестра-близнец… Я не ошиблась, а Женя абсолютно меня не помнила и была поражена, как я смогла её узнать через столько лет! Мы моментально почувствовали близость.

Через неделю я пригласила Женю с сестрой Леной и мамой к нам в гости. Звонок. Открываю дверь, входит Лена, смотрит на мою маму и восклицает «Мирьям Генриховна!». Оказалось, она была маминой пациенткой и даже бывала у нас дома. А за чаем выяснилось, что Зиновий Григорьевич много лет работал с Жениным и Лениным уже покойным отцом, и прекрасно помнит, как тот принёс новость, что у него родились близнецы! Мы с Женей стали близкими подругами, и обе сожалеем, что не дружили в Киеве.

В Magpro я чувствовала себя уже совсем своей. Мои полставки постепенно увеличивались и было очевидно, что я должна перейти на полный день. На курсах всё шло тоже хорошо, но мой курс кончался и когда будет следующий- пока ясности не было. Меня тепло поздравили в отделе с днём рождения и подарили огромный ящик рассады – я как раз занималась освоением участка и была этим очень увлечена. Два кустика до сих пор напоминают мне об этой страничке в жизни.

Одна из моих обязанностей была заносить в базу данных содержание писем. Меня удивляло, как много переписки на тему окраски строящегося завода. Однажды мне довелось поехать на уже почти готовое предприятие. Среди пустыни, где всё одинакового серо-жёлтого цвета возвышалось здание и трубы, раскрашенные в яркие цвета, как попугай. Это было психологическое решение – люди устают от однообразия, и для рабочих будет важно, чтобы были разные цвета в поле зрения. А потом краски, конечно, выгорели, и через несколько лет завод уже не казался таким попугаем.

Приближалось лето. Роби рассматривал журнал с видами красивых заснеженных гор – Швейцария. Рассуждал: куда поехать в этом году – в Париж или Швейцарию? У него всюду были друзья. Я слушала зачарованно. Роби, почувствовав моё восхищение, перевернул журнал – хочешь сюда? Я рассмеялась – поездка за границу казалась чем-то нереальным. Почему ты смеёшься? - удивился Роби. Ты вполне можешь! Я замерла, а и в самом деле, ведь, наверное, могу. Заработаем ещё немного и сможем. А других препятствий нет! Это была поразительная мысль и я даже начала мечтать, как поедем сначала к Мишке в Германию, а потом вот туда, где снежные горы.

Однажды мне позвонила Ита, напомнила о себе и сказала, что теперь у неё есть для меня работа и если я хочу, то можно приехать на интервью. Я сомневалась – мне нравилось в Magpro. Но Гриша буквально заставил меня поехать. Ты ничего не теряешь – убеждал он. А вдруг там будет лучше.

Я поехала и меня отправили на беседу с Алексом Идельманом. Насколько же проще проходить интервью, имея работу! Я чувствовала себя уверенно и независимо. Алекс мне сразу очень понравился, а я ему. Дал мне прочитать статью на английском и попросил рассказать, что я поняла. Я поняла всё, кроме одного ключевого слова – capacitors. Потом мы смеялись, так как наш завод как раз и производил эти самые capacitors, то есть конденсаторы. Что бы ты хотела от новой работы – спросил Алекс под конец интервью. Я честно ответила – чтобы было интересно. О-о-о, протянул Алекс, это я тебе точно могу пообещать. Это и решило дело. Я согласилась. И никогда не пожалела.

Об условиях я должна была договариваться с Итой. Какую зарплату ты хочешь? Я не была готова к этому вопросу, опыта у меня не было никакого. Поэтому я сказала, что не меньше, чем я сейчас получаю. То есть три тысячи. Ита с радостью согласилась и даже объяснила, что сейчас меня берут на должность техника, но через год, если я буду хорошо работать, то могут перевести и в инженеры. Это обещание меня окрылило. Переходить надо было немедленно.

В  Magpro мы тепло попрощались и сфотографировались на память. Мне казалось, что где ещё будет такой хороший коллектив.

С чистого листа. Начало.

 

Мы приземлились в аэропорту Бен Гурион в пять утра. Из кондиционированного самолёта вышли в новую жизнь. Стоял хамсин. Моя первая мысль на земле Израиля: ну всё, оставшуюся жизнь придётся жить в сауне. Это был шок. Потом начались процедуры получения документов, всяческих оформлений, фотографирования. Через полгода, когда Лёшка прилетел в страну и посмотрел в наш «теудат оле» он вздохнул и сказал: похоже, что Ире сказали, что Гриша беременный. Мы ехали в Рамат Ган, где жили Наташа в Володей, племянница Шели Соломоновны. Гришин папа и Шеля Соломоновна ехали к ним, а нам Наташа сняла квартиру не далеко от них. По дороге я больше всего недоумевала, что это за бесчисленные полиэтиленовые пакеты валяются в полях. Не могла себе представить, что это мусор. Мы уезжали из страны, где пакеты от молока мыли, сушили и в них давали детям бутерброды в школу. А красивый пакет с картинкой мог быть неплохим подарком. Но и мусор так в Киеве не валялся.

Несмотря на хамсин, в квартире было прохладно, и моё настроение сразу улучшилось. Кое-какие продукты, кровати родителям и некоторые мелочи Наташа с Володей нам приготовили. Надо было устраиваться, обустраивать быт, доставать мебель, покупать электротовары (деньги нам выдали ещё в аэропорту) и главное, осваиваться в новой жизни. Наташа отвела нас в поликлинику, показала, где банк, нам объяснили, где центр города и как туда ехать. А дальше мы сказали, что справимся сами.

Охота за мебелью была настоящим спортом. Мы приехали накануне праздников Рош за Шана. Многие выбрасывали ненужные вещи. Соседи по дому буквально в первые дни предложили диван. Ещё один мы с Нинкой нашли, но довольно далеко. Попробовали его вдвоём дотащить, но поняли, что такими темпами будем идти всю ночь. Поэтому я прямо посреди улицы уселась на диван – сторожить, а Ниночка пошла за подмогой. Стулья мы собирали повсюду и давали им имена. Один был такой добротный, прочный и тяжёлый. Мы его назвали Собакевич. Был один стул, выломанный из ряда стульев как в кинотеатре. Сбоку у него торчал соединительный прут. Но главное - на них можно было сидеть. Мебель для салона мы купили у «альтизахена». Вполне оказался приличный салон, послужил ещё несколько лет в Беэр Шеве.

Я выучила, что выходить в центре надо там, где висит огромный рекламный плакат – белый медведь удобно расположился на матрасе. Эти медведи, рекламирующие фирму Аминах, были тогда повсюду. Но там, возле остановки, плакат был просто грандиозный. Хорошо, что его заменили только через пару месяцев, когда я уже ориентировалась.

Наши киевские друзья, которые уехали раньше нас, сразу приезжали нас навестить. Многим мы везли письма от родных.  Взамен мы получали много практических советов. Приехали Жанна с Мариком и с Жанной мы пошли в супер на экскурсию. Узнала, что такое «мивца». Системы скидок в Киеве не существовало. Игорь советовал не есть в кафе, а забирать с собой – так дешевле. И воду, оказывается, надо носить с собой.

В один из первых дней Гриша сказал, что надо пойти получить Дапей Загав – телефонную книгу. Вот без телефонной книги жить невозможно. И так как у него было много дел, то за книгой отправилась я. Доехала до белого медведя, дальше по улице Бялик до Безека. Оказалось, что я пришла к перерыву и надо час ждать. Дождалась и получила тяжеленную телефонную книгу. Итак, на плече у меня сумка с водой, под мышкой Дапей загав, и я шагаю домой пешком – экономия. Посередине попадается какая-то забегаловка, где я покупаю питу с салатами и гордо ухожу с ней в руках (зубах) ибо опять же экономия.  Дохожу до ближайшей скамеечки в тени и присаживаюсь поесть. Напротив, через дорогу, мэрия Рамат Гана. И всё это происходит накануне праздника Рош за Шана, то есть Нового года. Ко мне подходит какой-то мужик и начинает предлагать 50 шекелей. Немалые деньги, но я гордо отказываюсь – с чего бы это мне, честной женщине, за здорово живёшь предлагать шекели. Вокруг меня пританцовывает пацан, выбежавший из соседнего магазина. Он приговаривает одно слово – типша. Кто такая типша я не знаю, но подозреваю что-то не хорошее. А мужик все пытается отдать мне деньги, а пацан всё поёт своё «типша», и я чувствую себя очень неуютно, но встать не могу, иначе у меня всё из рук посыплется. Словом, побыстрее запихиваю в себя питу. А мужик, к моему удивлению, отдаёт денежку довольному пацану. Я ухожу. Дома выясняется, что типша – это дурочка. И я таки и вправду дурочка, поскольку мужик был от мэрии, которая выделила некоторую сумму, чтобы поздравить жителей с праздником и раздать тем, кто окажется поблизости по купюре. Это нам потом разъяснили Наташа с Володей.

Возле нашего дома небольшой торговый центр - продуктовый магазинчик, хозяйственный. Остальных не помню. Заходим с Ниночкой в магазинчик, и я вижу на полке солёные огурцы на развес. И так мне захотелось огурец! Я прошу «мелафефон эхад» и тычу пальцем в банку, а потом поднимаю вверх в смысле - одну штуку. Продавец спрашивает- как давно мы в Израиле и узнав, что три дня, сзывает всех вокруг: смотрите! Они у Израиле три дня и уже знают слово «мелафефон»!

С этим же продавцом был другой курьёзный случай. Прошло уже несколько месяцев. Я уже как-то с трудом могла слепить пару слов в фразу, но слова путала безбожно. Мне понадобилась фасоль (шуит). Захожу в лавочку, ищу на полке, где обычно она стоит и не нахожу. Спрашиваю -эйфо шуаль?, то есть где лиса.  Продавец смотрит на меня не понимая, и задаёт естественный вопрос: эйзе шуаль?, то есть какая-такая лиса? Я, естественно, уверенно отвечаю: лаван!, то есть белая. Тут он совсем растерялся. А я уже сержусь и уверенно заявляю: этмоль хая по!, то есть вчера была тут- и уверенно показываю, где именно вчера была белая лиса. Так я и ушла без фасоли.

Что больше всего поразило меня в первые дни. Две вещи.

Первое: автобус останавливается не на каждой остановке, а та, где есть пассажиры на остановке. или кто-то звонит, что ему нужно выйти. Я вспоминала киевские трамваи и троллейбусы, которые бессмысленно останавливались на каждой пустой остановке длинных маршрутов.

Второе. Рулончики с номерками в поликлинике, конторах и прочее. И никаких «вас здесь не стояло» или «женщина, запомните меня, я сейчас вернусь». Всё просто. Есть номерок – твоя очередь без всяких споров.

Израиль, безусловно, сложная страна, с большим количеством проблем. Но одно бросалось в глаза сразу – это толерантность. Хочешь -ходи в шлёпанцах и шортах, хочешь- в туфлях и платье. Хочешь – соблюдай традиции, а не хочешь – ешь свиную колбаску и запивай её молоком, твоё дело. Потрясло отношение к инвалидам. Во время праздника на площади в кругу танцующих девочка на инвалидном кресле. И одноклассники с ней танцуют, поворачивают кресло и всем им весело. В Киеве такую девочку бы держали в специальном интернате. и на праздничной площади ей бы точно не было места. Поражала и безопасность. Весной 92-го Лёнины одноклассники часто оставались у нас ночевать – ехать поздно через весь город было небезопасно.  А здесь мы засиделись за полночь во дворе с гостями. Было жарко и во дворе ночью приятней. Вдруг из дома выпархивает девчушка лет пятнадцати и идёт гулять. Мы с Гришей замерли, а Марат, который прожил уже полтора года в стране, успокоил: всё нормально. Сейчас, к сожалению, ситуация не такая благополучная.   

Конечно, изобилие товаров не могло не поражать. В витрине магазина хозтоваров меня очаровал  ярко-красный совок для мусора с длинной ручкой – красиво и удобно. Вспомнилось, как Мариам Самсоновна говорила о своей маме, что она трижды начинала жизнь сначала с совка для мусора (после гражданской, в эвакуации и после возвращения в Киев). И хотя у нас был совок, положенный в контейнер, я радостна явилась домой с приобретением.

Выбор в молочном отделе просто шокировал. Я так люблю все эти милки, творожки и прочие радости желудка. Правда, через пару месяцев я взяла себя в руки – слишком быстро я стала поправляться.

В магазине игрушек Гриша грустно заметил – у наших детей украли детство. На самом деле это и верно и не верно. Я до сих пор помню любимые игрушки, свои и моих детей. Могу рассказать, как звали моих кукол и помню, как чудесно пахли чешские карандаши для рисования. Современные дети, заваленные игрушками, не понимают счастья новой, так давно желанной игры или куклы.

Наши контейнеры пришли на удивление быстро. Мы получили извещения буквально через неделю. Все вещи были в целости, почти ничего не побилось. Пропал только большой энциклопедический словарь и почему-то оказался лишний ковёр. Наверное Лёшкин, решила я, и сложила его вместе со всеми остальными Лёшиными ящиками.    

Больше всего было новых, незнакомых фруктов и овощей. Все наши друзья-старожилы (полгода в стране или год) расхваливали авокадо и делились рецептами. А какой он из себя, этот авокадо -поинтересовалась я. Зелёный, больше груши, меньше арбуза – примерно такое описание мы получили. В ближайшие дни я послала Лёню за авокадо, овощной был рядом. Лёня принёс нечто, соответствовавшее описанию. И я приготовила первый салат из авокадо по Лоркиному рецепту: пожарила лук, добавила к мякоти авокадо, чуть посолила, поперчила, смешала с майонезом. Вкус был необычный, но все съели с удовольствием. Позже выяснилось, что это был не авокадо, а манго. Больше я этот эксперимент не повторяла, а авокадо мы все очень любим.

За продуктами раз в неделю мы ездили на шук (рынок) Кармель в Тель Авив. Это совершенно замечательный рынок, с таким изобилием красок и запахов, как нигде больше. Или мне так кажется, потому что это как первая любовь. Мы там покупали и овощи-фрукты, и мясо, и даже сыр. Если видела новый фрукт, покупала хоть одну штучку – как не попробовать что это такое. Что-то понравилось, что-то нет. Разочаровывали яблоки, мой любимый фрукт. Мне все сорта казались слишком сладкими и не вкусными. Смирилась с зелёными «бабушка Смит», но киевского разнообразия с белым наливом, антоновкой, славой победителям всё же не хватало. Сейчас привыкли, появились другие любимые сорта. Та же история была с помидорами. Я была не одинока – вся алия выдвигала к Израилю те же претензии. Были нытики, которым всё было плохо, были оптимисты. Но это уже зависит от того, что у человека внутри, а не снаружи.   Интересно, что один мой приятель-француз рассказывал про точно такие же жалобы его соотечественников. Ещё одним разочарованием была клубника. Когда она появилась ближе к зиме, нашему восторгу не было предела -ягоды были огромные, красивые, яркие. Восторг прошёл быстро – не тот вкус! Надо заметить, что наша алия очень способствовала развитию клубниководства. Появились новые сорта, ароматные и сладкие.

Когда я начала работать на алмазной бирже, а Лёня уже учился в университете, мы встречались возле входа в рынок по пятницам.  Пятница – короткий день и я ехала прямо с работы. А Лёня успевал заскочить домой, взять две сумки-тележки и приехать на встречу со мной. Мы оба были голодные к этому часу и первым делом шли перекусить. Со стороны улицы Аленби была отличная шарменная с огромным прилавком с салатами прямо на улице. Бери питу и набивай её чем хочешь и сколько хочешь. Мне к такой пите и шуарма уже была не нужна. Однажды мы оба приметили какой-то зеленоватый паштетик и бодро сунули в свои питы по целой чайной ложечке. Сели за столик и с первого кусочка… Я сидела с распахнутым ртом, из глаз текли ручьи и кроме мычания не могла произнести ни звука. Леня вскочил и помчался к стойке с напитками. Чтобы хоть как-то затушить пожар пришлось влить в себя около литра воды. Эту зелёную перечную пасту обычно добавляют на кончике ножа любители острого. Ещё один урок.

Мы прилетели ещё в разгар большой алии, и теудат зеут (удостоверение личности) нам в аэропорту не выдавали. Нужно было пойти за ним в министерство внутренних дел. К этому моменту мы прожили уже неделю или две, как звучит иврит услышали. Леня спросил не будем ли мы возражать если он возьмёт себе новое имя Арье, ведь дедушку, по которому он назван, звали Арье-Лейб. Сын резонно говорил, что иначе его будут называть Лёнья, так все израильтяне произносят и ему это крайне не нравилось. Мы нисколько не возражали, пусть будет Арье, то есть тот же лев. Мы собрали фотографии и отправились всей семьёй. Сдали всё что нужно и нам обещали прислать документы по почте. В те годы израильская почта работала как часы. И правда, через пару дней в почтовом ящике оказались все пять конвертов (Ниночке ещё удостоверение не полагалось). У нас с Гришей, у родителей – всё в порядке. А вот у Лёни … Вместе со сменой имени ему изменили и внешность. Арье Комский, 1975 года рождения теперь выглядел лет на 10 старше, носил длинную бороду и вьющиеся пейсы. Мы покатывались со смеху и говорили, что настоящий Арье должен выглядеть именно так! Конечно, замена документа не заняла и пяти минут, но ксерокопию на память мы себе оставили.

Кто-то говорил, что первый год в Израиле — это как медовый месяц. Деньги платят, можно не работать, учиться и знакомиться со страной. Мы быстро поняли, что иврит – ключ к успеху в жизни и пошли в дневной ульпан. Он располагался на улице Шапиро в Рамат Гане. Напротив – алмазная биржа, рядом на углу - кондитерская фабрика «Элит». Так что изучение языка у нас шло под запах шоколада.

Через пару недель после приезда был день рождения Наташи, которая нам так помогала в первые дни. Мы все жили не далеко от парка Леуми и день рождения праздновали в парке на травке. Пикник в парке, почти в центре большого города! Это тоже было удивительно. Ну кому бы пришло в голову расположиться в Мариинском на траве? Мы приехали их страны, где стояли таблички «по газонам не ходить». Свобода ошеломляла. Нам ещё предстояло почувствовать себя внутренне раскрепощёнными, это был долгий процесс.

Очень скоро стало не так жарко, и мы наслаждались климатом и природой. 14 ноября поехали с ульпаном на экскурсию вокруг Кинерета. Полный восторг. Вода тёплая, ласковая. Ух ты, думала я, а ведь на демонстрацию 7 ноября я ходила в зимнем пальто! То, что можно было забыть про всякие рейтузы, демисезонные пальто, дублёнки, шубы, шапки и шарфы- радовало тогда и радует по сей день. В нашем климате жить комфортнее, несмотря на летнюю жару. 

В один из вечеров мы вышли с Ниночкой пройтись. Нас догнал парень, и спросил не хотим ли подработать. Он отвёл нас в частный дом престарелых, где мне действительно предложили работу. Пока я беседовала с хозяйкой он подбивал клинья к Ниночке, чем и объяснялась его доброжелательность. Но дальше слов дело не зашло.  Я проработала там несколько дней, а впечатления остались надолго. Это было небольшое заведение, располагавшееся в трёхэтажном здании. На первом этаже было нечто вроде дневного пансиона. Сюда утром привозили, а вечером забирали вполне жизнеспособных пожилых людей. Их кормили и развлекали. Второй этаж – с проживанием. Комнаты на двоих, в каждой своя ванная и туалет. Старички и старушки здесь нуждались в некотором уходе и присмотре, но были вполне адекватны. Третий этаж – больные Альцгеймером, душевнобольные, с Паркинсоном и прочая. Здесь уже нужно было менять памперсы, кормить с ложечки и т. д. Обслуживающий персонал работал по неделе на каждом этаже, чтобы никому не было обидно. Но новичков брали только на третий этаж – если неделю выдерживает здесь, значит пригоден для такого труда. Это и правда было не легко, но я выдержала. Моя напарница-наставница уговаривала остаться. Я уходила потому, что начинались занятия в ульпане. Она же говорила, что здесь я выучу язык быстрее, ведь по-русски никто не разговаривает. В чём-то она была права и платили там совсем не плохо, но я хотела учиться нормально и ушла. А некоторые мои подопечные до сих пор стоят перед глазами. Особенно двое. Один всё время просил есть. Ну хоть что-нибудь. Иногда было трудно выдержать и мы его тайком подкармливали между едой. Кормили в этом доме вкусно, и разнообразно. Я думаю, это было довольно дорогое место. Второй ходил в ковбойских сапогах и со шляпой, заброшенной на спину. Этим его чудачества и заканчивались. Это был тихий, спокойный человек, прекрасно говорил по-английски и почему он жил на третьем этаже, было не ясно. Видимо не всегда он был такой спокойный.

Вторая моя работа была «никайон», то есть уборка. Этим можно было заниматься в свободное от ульпана время. Сосватала мне две мои уборки Володина мама, Дина Марковна, светлая ей память.

Небольшая вилла в Рамат Гане. Когда я зашла в дом, моя первая мысль была как бы не напачкать тут с моей уборкой. Всё сверкало чистотой и мне было совершенно не ясно, что нужно убирать. Хозяева были из «еки» - так называли выходцев из Германии. Пенсионеры, старушка была из Судет, а муж её из Чехии. Оба попали в Палестину задолго до войны. Хозяйка раньше держала магазин и салон одежды в Тель Авиве. Общались мы по-английски. Первый вопрос – умею ли я делать спонджу. Пришлось признаться, что я не знаю, что это. Оказалось, что   ספונג'ה   («спонджа») – это оно способ мытья пола. Вода с моющим средством разливается по полу, а затем шваброй тщательно выгоняется на улицу, вымывая всю грязь из углов. В Украине полы, как правило, деревяные и ничего подобного, конечно не могло быть. В Израиле все полы плиточные, вода им не помеха. Способ мне понравился, я и дома стала так убирать. Только воду пришлось собирать и выливать. Старушка учила меня какие есть средства, чем мыть разные поверхности и прочим премудростям израильской уборки. К счастью, она не допускала меня вытирать пыль с фарфоровых фигурок, так что я не боялась что-нибудь уронить. Ей нужна была помощь только на более тяжёлых работах. После трёхчасовой смены меня торжественно приглашали перекусить. Меня уже ждало тёплое яйцо, хлеб, сыр. Яйцо стояло в рюмочке, а сверху на него был надет специальный вязаный колпачок, чтобы не остывало. Мне нравились хозяева, никакого унижения я не ощущала. Наоборот, я чувствовала, что делаю хорошую работу и рада была заработку.

Второе место работы было в Гиватайме, куда я шла пешком минут двадцать. Это была не вилла, а большая квартира. Жил в ней вдовец, пенсионер, в прошлом инженер. Он был большой аккуратист. Кухонная плита поражала чистотой, хотя видно было, что он себе готовит. В салоне стоял книжный шкаф. Тренируя иврит, я украдкой читала названия и была поражена, когда прочла «מלחמה ושלום «, то есть Война и Мир. Достоевский там тоже был. Весной все деревья вдоль улицы покрылись белыми или розовыми цветами. Это было так красиво, что я потащила Гришу с фотоаппаратом. Это сейчас я уже не так удивляюсь баухиниям, а тогда природа поражала. И не меня одну. Наш троюродный брат рассказывал. «Идём мы с женой и видим алоэ. Ой! - кричит, посмотри какое алоэ. Точно, как у мамы в горшке. Только в десять раз больше! Сегодня же напишу маме. На другой день видит фикус и опять: Ой! Какой фикус, как у мамы в кадке, только целое дерево! Срочно надо написать письмо. А потом видим банан. И тут она замирает и спрашивает: слушай, это что такой хрен?!».

Всё было бы прекрасно, но заболела мама. У неё был холецистит, который дошёл до стадии, когда камень застрял и пришлось срочно везти её в больницу. Камень пытались вытащить как-то через зонд, но стало только хуже. Начался сепсис. Я уже не помню всей последовательности. Маму прооперировали, и она провела в больнице почти месяц. В первый вечер я уходя из больницы Тель ха Шомер заблудилась и никак не могла найти выход. Прямо как в фильме Чародеи. Я до сих пор помню лицо медбрата, который помог мне выбраться. Уже после операции мама лежала, ослабленная, еле живая. Меня отвела в сторону медсестра и сказала: так она не выживет. Как хочешь, хоть на себе неси, но заставляй ей вставать и ходить». Я очень испугалась и поняла, что надо делать. Мама провела в больнице больше месяца, похудела килограмм на двадцать, но прожила потом ещё двадцать шесть лет. Почти тогда же, в октябре или ноябре заболела и Шеля Соломоновна. Это было как удар грома среди ясного неба. Она так готовилась к Израилю, так ждала, что Дина Марковна найдёт ей тоже какую-нибудь не тяжёлую уборку и вдруг начала слабеть. Рак. К счастью, страшных болей не было, или химия их предотвратила. Она просто таяла на глазах. Папа мой вначале держался, ходил в ульпан, строил мебель. Но позже его болезнь тоже усугубилась.

В феврале приехали Лёша с Лилей и теперь уже мы были в роли старожилов. Они приехали к нам из аэропорта в хмурый пасмурный день. Все были воодушевлены, носили вещи, говорили без умолку, а Игорька поручили Ниночке. Он грустно стоял у окна в салоне и смотрел на моросящий дождь. А потом задал вопрос, который мы тоже часто цитируем: Ниночка, а какие города Израиля больше всего страдают от потопов?»  Шутки шутками, но в Израиле во время дождей в пустыне тонут, это, к сожалению, не редкость. Вечером мы укладывались спать. Игорька пришлось положить на пол, так как кровати для него не было. Возьми свой второй коврик, предложила я Лиле. Какой второй - удивилась она. У меня только один большой, что мы вместе покупали. Так выяснилось, что нам в контейнер подложили чей-то ковёр. Он оказался очень качественным и по сей день нам служит.

Мы кончили ульпан, так называемый ульпан алеф. Пора было думать о работе. Гриша начал всюду рассылать свой קורות חיים, надеясь найти работу по специальности. А мне что делать? Правда, я получила и подтверждение диплома и даже перевела на иврит (в переводческой конторе) трудовую книжку, но что с этим всем делать я не знала. Что инженер я никакой, мне было ясно. Я решила переквалифицироваться в секретарши и пошла на платные секретарские курсы. На курсах было много предметов – английский, иврит, бухгалтерия, компьютеры, что-то ещё. На иврите мы учили названия канцелярских товаров, на бухгалтерии тоже какие-то небольшие знания давали, английский был совсем никудышний. Но компьютер, первый компьютер в моей жизни, это действительно было интересно. И лектор был чудесный. Базисные знания за эти несколько уроков он дал прекрасно. Я просиживала в компьютерном классе сколько можно было. В конце концов нам вручили дипломы, где у меня все пятёрки кроме английского – нечего было поправлять преподавателя. Эта бумажка прибавила мне уверенности, и я занялась поисками работы.

Параллельно пошла в вечерний ульпан бет. Языка не хватало.

В тот далёкий первый год мы много ездили на экскурсии – и с ульпаном, и сами. В ульпане часто были объявления с предложениями поехать в то или иное интересное место. А нам было интересно всё. Мы съездили на Мецаду, в Иерусалим, несколько раз на север. Запомнилась экскурсия по христианским местам. Поразил Иордан. Мы же постоянно слышали про западный берег Иордана, про восточный, а оказалось, что их разделяет речушка вроде Ирпеня. Кинерет поразил меня, я даже полезла в справочник посмотреть, насколько он меньше Байкала, и оказалось, что в Байкале можно уместить весь Израиль и ещё останется. Когда нас везли на пляж, то предупредили, что это дикий пляж. К моему удивлению, оказалось, что на диком пляже есть туалет, столики, раздевалка, мусорные бачки и даже телефон. Интересно, что же есть на не диком пляже? Через полгода узнала. В очередной поездке экскурсовод предложила за 10 шекелей провести на хороший пляж. Вообще-то вход туда гораздо дороже, но у нашего водителя там приятель работает охранником. На этом пляже оказались мостки в воду, травяное покрытие, удобные кресла. По пляжу гуляли павлины, а в клетка чирикали попугаи. Но главное, что поражало воображение – это вентиляторы на пальмах! День был очень жаркий, и мы оценили приятный ветерок в полной мере.

Пришло первое лето. Жарко.  Ниночка закончила седьмой класс. По советским понятиям ребёнка нужно оздоровить. Мы покупали газету Jerusalem post и вычитали в ней, что есть международный летний лагерь для англоговорящих девочек. Мы позвонили узнать подробности, и по обеим сторонам телефонного провода был шок. У нас – от названной цены, у них – от ненормальных «олим ми русия». Я не помню сколько должны были стоить эти две недели, но для нас это была совершенно заоблачная цена. Это был лагерь для религиозных девочек из США, Англии, Австралии. И тут мы, новые репатрианты из Киева, разговариваем по-английски и утверждаем, что девочка тоже. От удивления после долгих переговоров мы получили баснословную скидку, и Ниночка в лагерь поехала. Нам пришлось пойти в Бней Брак (мы жили на границе Рамат Гана и Бней Брака), чтобы купить ей одежду, подходящую под полученные инструкции. Позже оказалось, что американские девочки приехали в шортиках и маечках. Лагерь оказался замечательным, и девочка привезла оттуда много впечатлений.  

Гриша нашёл работу! На его резюме откликались, он посетил несколько интервью и в конце концов начал работать в фирме Изотоп на проверке строительных материалов, в основном бетона. Это было попадание в десятку. Хотя зарплата была не бог весть какая, но стабильная, и перспективы продвижения были. Мы стали задумываться о своей квартире, тем более, что договор скоро истекал. Володя с Наташей, Лёша с Лилей и многие другие заключали договора на покупку новых квартир в только строящихся районах в центре.

По окончании курсов я начала искать, где требуется секретарша. Почла объявление на английском, что нужна Junior secretary на алмазной бирже. Я посмотрела в зеркало – подхожу ли я под junior и решила попробовать. Меня взяли в индийскую контору, торгующую мелкими алмазами. В конторе (3 комнаты в здании алмазной биржи) работали индусы, Хозяин, адон Джугани, привозил служащих из Индии. Из Израиля кроме меня была ещё одна женщина, Нина, индийская еврейка. Она работала уже не первый год. Её менталитет как-то подходил к индусам. Но не мой. Девочка, которую я сменяла, меня предупреждала. Она тоже была из наших репатриантов, и ненавидела всю эту контору даже больше, чем я через год. Но адон Джугаи был человек абсолютно законопослушный – зарплату платил всегда вовремя и все полагающиеся по закону выплаты соблюдал.

Меня, в первую очередь, привлекало, что основной язык - английский. К индийскому акценту я быстро привыкла. Труднее было с именами, особенно когда надо было печатать какие-то документы и не ошибаться в труднопроизносимых и незнакомых индийских фамилиях. Индусы были постоянными клиентами. Контора оказывала посреднические услуги. Приезжал кто-нибудь с целью купить камешки. В первую очередь ему обеспечивался сейф и место для торга. На двери вывешивалось объявление, что в такое-то время будет купля-продажа. Продавцы записывались в очередь и по одному приходили. Торг происходил в отдельной комнате в присутствии нашего брокера. Если сделка состоялась, продавец оставлял свои камешки у нас в сейфе и уходил с распиской. Эти расписки выдавала я. На стандартных маленьких бланках вписывала дату и время. Платежи были отсроченными – через 15, или 30 или 60 дней. На бирже сотни продавцов. Многие приходили впервые. Внизу бланка стояли мелко напечатанные буквы P.O.T. Мало кто обращал на них внимание. Походили положенные 30 дней, брокеры являлись за деньгами. Если это был вторник – они его получали, а вот если нет… Я должна была объяснить, что P.O.T. обозначает “Payment on Tuesday” и пусть ждут до ближайшего вторника. Если скандал был небольшой, его тушил мой начальник Налим, если грандиозный – сам хозяин. Это была не самая неприятная моя обязанность, в конце концов- я тут ни при чём. Как оказалось, в обязанности Junior secretary входила уборка помещения, доставка обеда и мытьё посуды. Последнее было самым неприятным, так как мыть посуду надо было в коридоре под холодным краном и презрительными взглядами всех проходивших. Обед на всех привозила к бирже жена хозяина, в больших термосах. На всех, конечно, не считая нас с Ниной. Мы тоже должны были есть в конторе. В кафе ходить было запрещено, это было одно из условий. А другое – в обеде не должно было быть и намёка на мясо. Хозяин всем объявлял, что он strictly religious, то есть ультрарелигиозный на свой индусский манер. Это подразумевало вегетарианство, без яиц, но молоко разрешалось. У индусов я впервые увидела, как пьют кофе на цельном молоке и готовят индийский чай на молоке. Микроволновка в конторе была. Чайник тоже. Индийская еда распространяла невероятные ароматы. Несмотря на вынужденное вегетарианство, все мальчики в конторе и сам хозяин измождёнными не были. Мальчики, кроме Налима, работали брокерами, экспертами по алмазам. Налим был старший клерк и бухгалтер. Нина тоже бухгалтер. Когда в конторе появился новичок, он мне показал как-то свой договор, какие у них условия. Все работали 7 дней в неделю с одним(!) выходным в год по поводу главного индийского праздника. Даже в йом Кипур наш хозяин добивался разрешения на работу. Жили все в одной, снятой для них хозяином, квартире. Все до последнего цента деньги переводились им на счёт в Индию. Запрещены были любые развлечения, кино и т.п. Запрещено знакомиться с девочками. Запрещено посещать кафе. Если порвалась одежда или обувь, её починят за счёт фирмы. Почти рабство. Девочку, которую я сменила, уволили за то, что она начала встречаться с индусом, точнее евреем из индусов. К торговле бриллиантами он не имел никакого отношения, от греха подальше девочку уволили. Джугани был помешан на сохранении коммерческих тайн. Мне было очень трудно. Я никак не могла подстроиться под их менталитет. Например, я приходила утром, все уже в конторе. Здороваюсь, никто не отвечает. Никогда. Стала расспрашивать Налима как поздороваться на их языке. Отвечает: good morning. Да нет же, говорю, а на вашем языке (позже узнала, что он называется гуджарати). Оказалось, нет такого слова. Никак не здороваются. Городские приветствуют друг друга по-английски, а в деревне вообще никак. Мне же казалось, что это пренебрежение ко лично мне. И таких нестыковок было множество. Постепенно притерпелась. На праздник Рош ха Шана двум не индусам Джугани вручил подарки: Нине большой пакет, мне грошовый букетик цветочков. Но уже на Пэсах и я получила пакет. Что в нём посмотреть было нельзя – Нина предупредила, что это считается неприлично. Я проковыряла дырочку и прочитала надпись “Posobacha”.  Что за пособача такая? В коробке оказалась стекляная салатница, которую мы называли пособачей, пока она не разбилась. Позже выяснилось, что это название турецкой фирмы, но это уже было не так интересно.

Что за человек был адон Джугани я поняла, когда случилось землетрясение в Лос Анжелосе. В новостях рассказывали какое было страшное землетрясение, но все дома устояли, кроме одного. Разрушилась старая гостиница, были жертвы. Прихожу в этот день на работу, а мой хозяин сияет. ---Ты слышал про землетрясение?

Да, отвечаю, конечно.

-Один дом разрушился! – заявляет он с ликующим видом.

Я спрашиваю, что же тут такого хорошего.

— Это гостиница моего брата! Он получит страховку!

Я была потрясена. Погибшие ему были не интересны.

В мои обязанности входила сверка банковских счетов. Это были такие длиннющие распечатки с цифрами, которые я должна была складывать на бумажке и сверять с суммой вложенных денег по каким-то другим бумагам. Точно не помню. Я часами сидела и складывала. И один раз ошиблась. Я не заметила разницы в 1 цент. Банк ошибся и на счету было на один цент меньше, чем было вложено. Я получила изрядный нагоняй. Но, кроме этого, я должна была идти в банк и заставить их проверить и исправить ошибку! А иврит у меня после ульпана алеф. А банк Мизрахи, израильтяне меня поймут.

С банком была ещё одна курьёзная история. Посылает меня хозяин с чеком принести ему наличными из банка тысячу шекелей. В то время Алмазная биржа состояла из трёх небоскрёбов. Наш офис был на 14-м этаже и казалось, очень высоко. Сейчас эти три здания потерялись в лесу выросших вокруг исполинов. Банк был в соседнем здании, связанном с нашим переходом по второму этажу. Итак, нужно дойти до лифта, спуститься на второй этаж, перейти в банк, получить деньги и быстро назад. Всё нужно было делать быстро. В кассе сидит молодой парень в кипе, с пейсами – банк Мизрахи, там по большей части работали религиозные. Даю чек, излагаю просьбу. Получаю деньги и возвращаюсь. Джугани смотрит на меня и кричит: что ты мне принесла?! Разве это деньги? Иди немедленно назад и принеси сто шекелей. Я поняла так, что ему нужна сто шекелевая купюра. Иду опять в банк, по дороге вспоминаю как на иврите “разменять”. Опять дождаться лифта, 14 этажей вниз, переход. Излагаю просьбу. Кассир ворчит, но меняет мне пару сотен. Возвращаюсь назад и опять получаю нагоняй. Оказывается, Джугани никаких денег, кроме как по 100 шекелей. не признаёт. И опять иду в банк (подождать лифт, по переходу, подождать в банке и т.п.) и опять выдавливаю из себя какие-то ивритские слова в надежде, что меня поймут. И тут этот датишный клерк выдаёт на чисто русском языке: «передай своему Джугани, что он…пауза …- козёл!». Оказался довольно симпатичным парнем из Москвы, был счастлив, что так удачно устроился работать в банке.

Иногда меня посылали на другой конец города в какие-то конторы с пакетиками алмазов. Ездила на автобусе и страшно боялась. Сколько стоили эти пакетики -я себе немного представляла, но о такси не могло быть и речи. Мой хозяин – миллионер экономил на любых мелочах. Например, приносил огрызки карандашей, которыми его дети отказывались пользоваться. Я их затачивала и это были карандаши для офиса. Я думала, это предел скупости. Оказалось, что нет. В соседней конторе оказалась тоже русская девочка-секретарь. Там была контора поменьше и стояло два стула – хозяйский и для неё. А когда приходил клиент, секретаря отсылали погулять.

Вся биржа знала, что наша контора работает на английском. Но если всё-таки приходили какие-то бумаги на иврите, я должна была их перевести. Это случалось редко. Иногда какой-нибудь факс, состоящий из пары предложений. Адон Джугани разговаривал на иврите много лучше меня, но читать не умел. Так что иногда хватало просто прочитать и всё. Но вот пришло большое письмо из Эйлата. Много страниц. Джугани велел разобраться что это и пересказать. Мы в ульпане бэт как раз накануне учили слово נֶפֶשׁ (нефеш – душа). В письме было написано חופש  (хофеш – отпуск, отдых). И этот «хофеш» был чуть ли ни в каждом предложении. Я перепутала и решила, что это душа. А дальше дополнила знакомые слова воображением и изложила хозяину следующее: «Вас приглашают приехать в Эйлат в гостиницу. У них будет семинар по спасению души. Будет показ фильма на тему спасения души, лекция и даже (тут я запнулась) танцы для спасения души.» Как я теперь понимаю, это была реклама какого-то мероприятия в Эйлате. В гостинице, где он уже однажды отдыхал. Лекции, фильм и танцы я не придумала – они были в программе и должны были разнообразить отдых. Но я искренне считала, что речь идёт о душе, а для индуса, наверное, о спасении души. Джугани брезгливо взял листочки за краешек двумя пальцами и опустил в мусор, чему я была рада.

Иврит давался нелегко. Но некоторые слова прочно вошли в речь. Никто из русскоговорящих израильтян не скажет «мэрия» или того хуже- «горсовет». Любой говорит «ирия». Кондиционер редко кто назовёт по-русски, «мазган» употребляют все. Есть и слова-паразиты, вроде «давка» (нарочно), «бэседер» (в порядке).  В первые месяцы к нам приехала повидаться дальняя родственница. Она жила в стране уже 1,5 года и через фразу вставляла «бэседер». Мы наивно полагали, что у неё уже неплохой иврит. Оказалось, что это чуть ли не единственное слово, которое она знала. Так мы её и назвали – Дина-бэседер.

Весь год в Рамат Гане мы посещали концерты симфонической музыки. Тель Тель Авивская симфониета продавала абонементы для репатриантов за 50 шекелей на год! Одним из концертов дирижировал Зубин Мета! Вот там мы видели Тель Авивский бомонд. Зимой были даже дамы в мехах, что нас очень развлекало. А вот гардероба, как и во всех израильских театрах, не было.

Ещё до начала моей работы на бирже ульпан бет предложил трёхдневную экскурсию-семинар на юге. Это было ново. До сих пор все экскурсии, кроме Мецады, были на север или в центр. Я поехала, считая, что лекции как-нибудь переживу, а вот экскурсии- будет интересно. Всё оказалось наоборот. Лекции были удивительно интересными – и о международном положении, и о климате Израиля и юга, в частности, и о израильской литературе, и занятие с психологами. Все лекторы были первоклассными специалистами. По фамилии запомнила только Виктора Радуцкого, переводчика Амоса Оза. Оказалось, что он учился на моём электроакустическом факультете лет за пять до меня. Уехал в Израиль в семидесятых, и стал классным переводчиком и на русский, и на украинский. Лекцию он начал с блестящего перевода Пушкина на иврит, выполненного Шлёнским. И мы сразу узнали первые строчки Евгения Онегина. Поездка эта была в конце мая, когда в Рамат Гане было уже очень жарко. А здесь, в пустыне, вечера были прохладны и дышалось легко. Я с удивлением рассказывала об этом дома. Мы ведь априори решили, что будем искать работу в любом городе, только не в Беэр Шеве. И Гриша так и рассылал свои резюме.

Я твёрдо решила выдержать в конторе хотя бы год, чтобы получить строчку с израильским опытом в резюме и «оздоровительные» (не зря меня учили на курсах секретарш). Гриша, казалось, вполне успевал у себя в «Изотопе». И вдруг его пригласили на интервью в Беэр Шеву. Его резюме окольными путями попало к профессору Беэр Шевского университета Йосефу Галю. Ему как раз требовался в новую лабораторию специалист Гришиного профиля. Гриша приехал окрылённый – исследовательская работа, интересный руководитель, да и вообще университет. Мы решили перебираться в Беэр Шеву. Это случилось почти сразу после смерти Шели Соломоновны, и так или иначе, надо было менять квартиру и забирать папу к нам. Сам он жить не смог бы, да и не хотел. Гриша должен быть начать работать вскоре, так быстро нам было не собраться. Ниночка заканчивала школу, Лёня – первый курс университета. Решили, что Гриша переедет, снимет себе комнату и будет заниматься поисками квартиры. Через некоторое время Гриша вызвал меня в Беэр Шеву. Он был склонен к покупке жилья. Мы подошли к дому, и Гриша сказал: смотри, вот эти два этажа можно купить. Я посмотрела на дом, потом на Гришу и спросила, не сошёл ли он с ума. С нашими деньгами и такой огромный дом? Но Гриша уверил меня, что мы уложимся. Второй этаж внутри не достроен, поэтому и цена приемлемая. Мы зашли в салон, и я в душе ахнула – светло, просторно, мебель белая, скатерть белая. Всё было так красиво, что у меня не было никаких сомнений. На втором этаже были только стены, чёрный пол и выводы под электричество и инсталляцию. Зато огромный балкон был полностью готов. Хозяева очень торопились продать – хозяйка воспылала ревностью к соседке по улице и настаивала на немедленном переезде. Я решилась немедленно. Дальше всем занимался Гриша. Моё дело было готовить переезд. Гришин папа переехал за неделю до нас. Мой папа уже очень плохо себя чувствовал, и ещё один переезд был ему в тягость. Беэр Шевы он боялся, он всегда плохо переносил жару.

Я попыталась получить от Джугани пицуим, поскольку увольнялась из-за переезда в другое место. И он почти согласился, но его бухгалтер выяснил, что по закону мне бы полагались выплаты если бы я переезжала в приграничные территории, а так – по желанию работодателя. Но все остальные выплаты – отпускные и оздоровительные- я получила. Мне пришлось ещё две недели ездит из Беэр Шевы в Рамат Ган на работу, чтобы уйти ровно через год.

Чернобыль. На переломе.

 

Где-то в начале восьмидесятых мы с моей подругой Лелькой гуляли в парке. И она произнесла фразы, врезавшиеся в память. Смотри какое мы счастливое поколение, сказала Лелька. Нашим бабушкам выпала на долю Первая мировая и Гражданская. А родителям Вторая мировая война. А мы родились позже и живём в мирное спокойное время. Лелька подразумевала, что и дальше будет также. Как у Макаревича «а с нами ничего не происходит, и вряд ли что-нибудь произойдёт».  Первый перелом произошёл в апреле 1986-го. Я уже писала, что известие о Чернобыльской аварии застало нас на даче.

В конце апреля мы все с тревогой следили за тушением пожара в Чернобыле, но за себя как-то не слишком беспокоились. Потом поползли слухи, что детей будут эвакуировать из Киева. Потом, кажется 3 мая, Гришин папа позвонил мне на работу и сказал, что да, это не слухи. Это был один из самых страшных дней в моей жизни. Потому что я твёрдо поняла две вещи: первое – мои дети никому не нужны и спасать их никто не будет и второе, что надеяться надо только на себя и решать только мне. Почему именно мне было так скверно? Эвакуировали детей школьного возраста, а Ниночка должна была пойти в школу только осенью. А Лёню, больного диабетом просто никуда нельзя было отправить. Ему нужно было делать уколы инсулина, ему нужна была диета. В какой детский лагерь можно было бы его отправить?! С Ниночкой всё решилось просто – её забрала к себе Гришина тётя Ива в Запорожье. Ниночка поехала туда со свёкром, обратно он возвращался в Киев один в вагоне. Лёню предложили забрать к себе друзья из Кишинёва. У Фанечки недавно родился малыш, и она не работала. Уколы она делать умела и мне казалось, что сумеет справиться и с диетой.

Дети разъехались. Киев опустел. Так странно и жутко было проходит через дворы, где не играли дети. Всё казалось каким-то нереальным. Потом стали разъезжаться и взрослые. Стараясь продержать детей как можно дольше вне Киева, уезжали по очереди. Так город стал наводнён одинокими молодыми мужчинами и женщинами. Но по моим воспоминаниям, над этим больше шутили, чем всерьёз заводили романы. Киев всегда был чистым городом, но таким чистым, как в то лето, он не был никогда. Город постоянно мыли, смывая с мостовых то, что могли завезти (и завозили) на колёсах машины из Чернобыльского района. Поливалки постоянно ездили по городу и мыли и мыли улицы.

С Ниночкой всё было прекрасно. Она играла с детьми в Запорожском дворе, с удовольствием нянчилась с   младшим внуком тёти Ивы и ходила в школу с Жанной, невесткой тёти Ивы. Жанна работала учительницей труда. В одном из классов по программе девочки как раз должны были шить платье. Жанна дала Ниночкины размеры, и моя девочка вернулась потом домой с приданным. Эти платьица были её любимыми.

Лёня подружился с дочкой наших друзей и всё, казалось, было неплохо. Но один поход с детьми в кафе нарушил неустойчивое равновесие, и мой мальчик оказался в Кишинёвской больнице в коматозном состоянии. Я вылетела в Кишинёв. Состояние было плохое, и врачи не очень понимали, как его лечить. С нами в палате была молдавская крестьянка, которая недавно родила двойню. Обе её девочки были чем-то больны, не поняла чем. Такие слабенькие крошки, что даже не очень плакали. Молдаванка плохо говорила по-русски и путала слова «открыть» и «закрыть». Мне казалось это странным. Я её вспомнила через несколько лет, когда пошла в ульпан учит иврит.

Через два дня я на свой страх и риск, подписала бумагизабрала ребёнка и вылетела в Киев, в больницу к более опытным врачам. Опасность радиации отступила на второй план. К концу июня киевские эндокринологи спохватились, что детям с диабетом некуда деваться. Их было немного, но и не один Лёня. И минздрав выделил для всех диабетиков путёвки в Миргородский санаторий. Это было просто счастье. Ниночке тоже дали путёвку и плюс один взрослый. Так что июль я была с детьми в чудесном Миргороде, а в августе меня сменил Гриша. В санатории было очень хорошо. Мы ходили купаться на речку Хорол, детям делали разные процедуры и у них была детская компания.

На любой концерт собирался весь санаторий – развлечений было не так уж много. Мне запомнился приезд артистов кино. У них это называется «чёс», так как позволяет немного подработать нехитрыми актёрскими байками. В афише огромными буквами первым значился Георгий Вицин. Конечно, зал был переполнен. И конечно, Вицын «не смог» приехать. Из известных был Муратов, исполнявший роль Василия Алибабаевича в «Джентльменах удачи» и, кажется, Евгений Стеблов. Самым интересным оказался актёр крошечного роста, чью фамилию никто не знал, и я не запомнила. При таком телосложении у него оказался невероятной силы и красоты голос. К оперной сцене его внешность не подходила, к кино тоже не очень, но зато он озвучивал многие музыкальные фильмы. «Звёзды Советского кино» давали два концерта – чёс так чёс, а в перерыве пришли на спортплощадку играть с отдыхающими в волейбол. Игроков не хватало, и я тоже пошла. И вот актёр Стеблов оказался гораздо профессиональнее нас. Он погасил удар прямо мне в лицо. Лицо выдержало, очки нет. Так что Гриша с проводником поезда передавал мне запасные. 

К сентябрю все вернулись в город, и город ожил. Дети пошли в школу. А в октябре Гришу призвали в составе гражданской обороны дежурить на блокпосте Демидов. Тогда разрешили эвакуированным жителям Припяти вернуться в свои дома и забрать вещи. На блокпостах стояли ребята из гражданской обороны с дозиметрами и проверяли все. То, что фонило, сбрасывали в контейнер, который потом увозили на захоронение. Вместе с гражданскими был милиционер и военный. Но милиция боится КГБ, и при виде машин с соответствующим номером уходила в кусты. А военные люди подневольные, для них приказ кого-либо более высокого звания обязателен к исполнению. А проезжали там разные люди, и подчинятся приказу выкинуть дорогую вещь не очень хотели. Как-то раз Гриша заметил, что милиционер отложил себе какой-то коврик. Зачем тебе это, спрашивает. «Да в машину на сидение подложу, вместо чехла.» Ну Гриша ему очень доходчиво объяснил, что именно у него вскорости перестанет работать от сидения на этом коврике. Выкинул немедленно. Все-таки к «науке» прислушивались. О степени грамотности людей в Припяти свидетельствует такой его рассказ. «Подъезжает машина с вещами. Фонит страшно. Ищу откуда. Дохожу до стиральной машины. Странно. Открываю и вижу, что внутри что-то лежит. Вытаскиваю из машины черную юбку. Вот от неё дозиметр и зашкаливает. Спрашиваю, что за юбка такая, почему именно она такая радиоактивная. Женщина подумала и вспомнила. Когда реактор рванул, у нас как раз была вечеринка. Так мы все побежали на крышу смотреть, очень красиво горело. Я точно в этой юбке была.» А все, кто жили в Припяти, были так или иначе работниками станции. И они не стали скорее закрывать окна, а наоборот помчались на крышу! Так что человеческий фактор в чернобыльской трагедии сыграл не последнюю роль.

Чернобыль разделил жизнь на до и после. Как родители говорили «это было ещё до войны», так и мы стали говорить «до Чернобыля». И тогда, в 86-м мы ещё не представляли себе, что главный перелом впереди и будет вообще такой перелом, что даже не потребуется говорить до и после, ибо и так будет понятно.

Время перелома

 Время неслось с огромной скоростью. После Чернобыля политические события в стране вдруг стали интересны. Железный занавес приподнялся и начались разговоры об отъезде. Собрались уезжать в Штаты тётя Нелли и дядя Гриша. Мы не собирались. Нам казалось, что всё меняется к лучшему, в стране подъём и не зачем уезжать. В нашей компании твёрдо решили уехать только Пекерские. Они, особенно Райка, с присущей горячностью пытались убеждать всех. Мне это так надоело, что я объявила штраф за разговоры об отъезде. Райка тут же достала трёшку и спросила, куда класть.

В те годы мы довольно часто ездили в Кишинёв встречать Новый год. Поехали на встречу нового 1990-го. Кишинёв нас поразил переменами. Стало заметно хуже с продуктами, но главное — это подъём национализма. Ребята просили в автобусе не разговаривать – за русский язык могли выбросить из автобуса. Город стал нерадостным. Друзья всерьёз договаривались с молдавскими соседями, как будут передавать через балкон детей, если будет еврейский погром. Тем не менее мы весело встретили новый год. Ребята поехали нас провожать. Владушка, которому было уже четыре, сидел у меня на руках. На шоссе через каждые несколько метров висели лозунги «Друм бум!». Владущка, спросила я, а ты в садике говоришь по-молдавски?

-Да!

-А ты не знаешь, что такое «друм бум».

Владушка помолчал и сказал: «это значит: я люблю тебя, Ира!»

И все же мы вернулись в Киев со странным впечатлением. Нам показалось, что мы заглянули в будущее и оно нас не обрадовало. Вечером легли спать. Оба лежали и молчали. «Знаешь, что я тебе скажу?» -спросил Гриша.

-Знаю – ответила я.- Надо уезжать.

Так мы приняли решение. Но надо было убедить родителей. Мы оба считали, что уезжать надо всей семьёй. Шеля Соломоновна, у которой единственная и любимая племянница уже готовилась к отъезду, была первой, кто нас поддержал. Зиновий Григорьевич ничего обсуждать не стал, а попросил время обдумать. Через две недели он твёрдо ответил согласием. А вот мои мама и папа очень долго не соглашались. Я была поражена. Они были согласны, чтобы я уехала, а они останутся! Для меня это было совершенно невозможно. В конце концов и они сдались. Но пока мы все продолжали работать и только начали разбираться, что к чему. 1 апреля, как всегда, пришли друзья. Райка первым делом поинтересовалась, в силе ли ещё постановление о штрафе. Я объяснила, что нет и убеждать нас не нужно – мы тоже уезжаем. Почти все мои близкие друзья приняли такое же решение.  В памяти наша подготовка распадается на отдельные картинки и невозможно собрать их и построить в хронологическом порядке.

1991 год Трудное время, с продуктами плохо. Чтобы купить молока, надо вставать в шесть и идти занимать очередь. Дети делили эту обязанность вместе с нами. Ниночка вечером рассказывает Шелли Соломоновне: «я такая сегодня счастливая! Мне удалось утром купить целый килограмм сосисок!» Шеля Соломоновна сидит и плачет: что это за счастье у ребёнка – купить сосиски!

Зима 1991-го. Наш дом был, как и многие старые киевские дома, снаружи покрыт штукатуркой и покрашен. Раз в несколько лет его перекрашивали. Тогда надо было тщательно заклеивать окна снаружи, так как краска не только пачкала, но и разъедала стёкла. Вот и в этот раз сообщили о покраске и на дому установили площадку, от неё трос вёл к лебёдке. По мере покраски площадку можно было поднять к следующему этажу. Вечер. Звонок в дверь. Входит наш сосед Иосиф Семёнович: «вы видели, что стоит внизу? Это завтра будет погром! Гриша, у вас есть топор? Давайте перерубим трос!»  Надо сказать, что смутные слухи о возможных погромах были. А в нашем доме жило четыре еврейских семьи, то есть почти половина жильцов. Нам с Гришей с трудом удалось успокоить соседа и отговорить от бредовой затеи.  

Весь 90-й и 91 год, особенно 91-й, у меня было ощущение, что на меня медленно катится огромная глыба и вот-вот докатится до меня.

19 августа 91-го. Мы живём на даче. Гриша встаёт рано, ему на работу, а мы с детьми ещё спим. Вдруг он меня будит со словами: досиделись мы! Гриша бледный как стенка и я пугаюсь. Что случилось?! Он послушал утренние новости и понял, что в стране переворот. Стало страшно. Решаем, что Гриша уезжает на работу, а мы возвращаемся в город. Но в нескольких километрах от дачи, в еврейском лагере наша племянница Юля. Еврейский лагерь в такое время – плохое место.  А её родители в Нежине. Им так быстро не добраться. Отправляю Лёню за Юлей, а сама пока собираю, запираю дачу. Лёня Юлю из лагеря забрал и отвёз на вокзал, дальше она уже сама в Нежин доедет.  Мы же с Ниночкой едем домой. Никогда ещё мы не ездили в таких тихих автобусах. Обычно в киевском транспорте все переговариваются, иногда поругаются, чаше шутят. Обсуждают новости. А тут все сидят с отсутствующими лицами и тишина. А если кто-то что-то и скажет, все отворачиваются.  Дальше был неудавшийся путч, бесконечное Лебединое озеро, Янаев с трясущимися руками и так далее. Начинался последний учебный год Лёни, седьмой Нины, подготовка, сборы и прочее.

Вот мы едем в Москву со всеми паспортами и метриками в Израильское посольство. В посольстве нужно заполнить какие-то длинные анкеты. Вопрос девичья фамилия ваших бабушек ставит меня в тупик. Что делать? Не могу вспомнить фамилию бабушки Сони – заклинило и всё. Пишу первую пришедшую в голову еврейскую фамилию. По сей день никто не поинтересовался почему я перепутала бабушку. Наша очередь. Подаём в окошко бесконечные анкеты и метрики. Получаем положительный ответ на всех кроме… Шели Соломоновны. Ей разрешён въезд как жене еврея, но еврейкой её не признают. Почему? Всё от перфекционализма. У Шелли Соломоновны была очень ветхая потёртая метрика. Она сочла неприличным подавать такой документ, и дала нам с собой новенькую копию. А в консульстве заподозрили подлог. Как раз к старым документам они относились с большим доверием. Мы вернулись и доложили о результатах. Возмущению Шелли Соломоновны не было предела. «Как?! Это я не еврейка?! Всю жизнь была еврейка, даже когда это было совсем не в радость, а теперь вдруг не еврейка! Немедленно едем в Москву!». По папиному рассказу, только увидев её в окошке, чиновник немедленно признал и исправил свою ошибку.

В Москве мы пошли не только в консульство, но и на толкучку – купить что-нибудь из одежды к поездке. Мне приглянулась черная юбочка. Купила. Жили мы у Жени, Гришиного троюродного брата. Старая московская квартира с большим мутным зеркалом в полутёмной передней. Я померила – вроде бы хорошо. В обнове поехала навестить в больнице дядю Талика. Пока спускалась-поднималась на эскалаторах в метро, заметила, что на меня оглядываются и даже вроде бы показывают. Странно. Талик лечился от депрессии. Ему мой визит явно пошёл на пользу – мы всегда дружили, а виделись редко. Просидели с час во дворе, а потом он предложил пойти в Донской монастырь, так как больница была напротив. Почему бы и нет, интересное место. На входе нас завернули – монах сурово отчитал меня в таком виде в монастырь не ходят. Я поскорее увела Талика, который пытался вступить в дискуссию со служителем культа. А мне стало ясно, что с юбкой что-то не в порядке. Я решилась её одеть только в Киеве перед зеркалом. Н-да, что и говорить, коротковата была юбочка. Зрелище и в самом деле не очень пристойное. Плохое зрение плюс мутное зеркало меня подвели.

Игорь Пресман уезжал за полгода до нас. В то весёлое время все пытались подработать кто чем мог. Игорь купил ящик футболок и распродавал его в розницу. Были футболки мужские – жутко розовые и зелёные и два вида молодёжных с какими-то утятами-поросятами. Но он не успевал, и мы вошли в долю. Продавцы из нас не очень. Мы пытались продать эти футболки всем друзьям, соседям, соседям друзей, друзьям соседей. Но бизнес был так себе- футболки как-то не убывали. Словом, мы все приехали в Израиль в этих футболках – мы с Ниночкой в утятах-поросятах, Лёня и Гриша в зелёных. От розовых они категорически оказались, и они остались в Киеве.  К израильскому климату футболки мало подошли, так что несмотря на их большую износостойкость, они отправились в мусор.

Ленка с Мариком уехали в декабре 1991-го в США. Миша и Галя получили разрешение на въезд в Германию и уезжали в июле. Компания распадалась. Незадолго до Мишкиного отъезда мы собрались у нас - Лёша, Лиля, мы и Ройзены. И дети. Осталась фотография и кассета, как Миша пел любимые песни каждого из нас.. Я её скопировала и послала Ленке в Нью Йорк к дню рождения. Хранит по сей день. Мы перегнали её в mp3 и слушаем время от времени с неизменно тёплым чувством.

Вообще вопрос что с собой брать, а что нет, стоял остро. Его обсуждали все, и все давали советы. По большей части дурацкие. Например, одним нашим друзьям советовали запастись воздушными шариками. Дескать в Израиле их можно выгодно продать. Такие советы я отвергала сразу – какой из меня продавец- читайте выше про футболки. Родители тоже не собирались заниматься коммерцией, но им казалось, что надо взять с собой всё- зато не надо будет покупать. Мне с трудом удалось уговорить не везти туалетную бумагу. Но шубу мама привезла, и меховый берет тоже. А какие споры были по поводу книг! А сколько часов я просидела, переписывая пластинки на кассеты!

Ковры – отдельная история. Ковры везли все. В Израиле зимой холодно, нужны ковры. Причем была норма, сколько ковров на семью полагается. У нас был недобор, ведь мы отправляли 3 контейнера как 3 семьи. Позвонила Лиля, Лёшина жена – она набрела где-то на симпатичные узбекские ковры. Мы с ней поехали и оказались счастливыми обладательницами. В наш контейнер мы забирали немного Лёшиных вещей, так как они должны были ехать где-то через полгода после нас. Утро субботы, Лёшка звонит и спрашивает можно ли привезти вещи. Приезжает вместе с Игорем, которому тогда было едва 6. Игорь одет в тёплую футболку, на которую нашит один погон. Сверху болтается огромный Лёшкин галстук. Мы суетимся, укладывая ящики, а Игорь, скучая, слоняется между нами. Спрашиваю: Игорёк, а зачем тебе галстук? Игорь смотрит на меня презрительным взглядом, в котором ясно читается «дура ты, тётя Ира» Но вслух он произносит другое: «Это МОЙ галстук. А зачем же мне галстук, если его не носить?» Абсолютно чёткая позиция. Эта чеканная формулировка навсегда вошла у нас в семье в поговорки.

В доме учёных объявлена лекция об Израиле, лектор израильтянин, читает на английском и будет переводчик. Гриша пошёл. Первая фраза переводчика: «в Израиле разговаривают на языке гибру.»      

Этот самый «гибру» мы решили подучить. Где учили иврит в Киеве? В клубе кабельного завода! Сначала пошла я и мне понравилась учительница Марина. Какое-то время попробовали присоединиться Гриша и Игорь Пресман. Потом мы пригласили её сделать нам частный кружок. Игорь, дети, Гриша и ещё одна пара, которых привела сама Марина. Звали их Витя и Мила. Классные ребята, они уехали чуть раньше нас, и я даже не думала, что когда-либо встретимся. Мы учились по учебнику Лёгкий Иврит. В 1992-м купить учебник и словарь уже было не проблема. И честно сказать, кое-что запомнилось и помогло потом. Помню в учебнике был текст, который мы долго мусолили, под названием דינה מסכימה – Дина маскима, то есть Дина согласна. Как-то достаю из холодильника курицу, такую немаленькую с подогнутыми лапами. И моё восемнадцатилетний ребёнок, глядя на неё задумчиво говорит: Дина маскима. Вот же поросёнок!

ОВИР Шевченковского района находился в том же дворе на Виноградаре, где жили Котовские. Чтобы попасть на приём, который длился очень ограниченное количество часов, нужно было занимать очередь в пять утра. Те, кто приходил позже, уже не попадали. Естественно, высылался один представитель на всю семью, а все остальные приезжали к открытию, то есть к девяти. Тогда очередь сразу вырастала в три-четыре раза, и начинался уже полный дурдом. При этом, жаждавшие приёма, делились на тех, кто ехал в США и тех, кто в Израиль. Было также незначительное количество выезжающих в Германию. «Американцы» свысока и с некоторой жалостью смотрели на «израильтян». В ответ «израильтяне» либо гордо поднимали голову, либо втягивали её в плечи. На «немцев» и те, и другие смотрели с укором. Мы с Гришей сначала отправилась на разведку, но всё было и так понятно. К тому же Ленка уже прошла эту чудесную процедуру. Из всей нашей компании она, не считая уже отчаливших Пекерских, отъезжала первая, в США. Во время разведки Гриша столкнулся со своим бывшим одноклассником и его мамой. Слово за слово, и мы договорились, что завтра я заночую у Ленки и в пять занимаю очередь и для них, и для нас. Ровно в пять я была у дверей и оказалась третьей. Нормально, семей десять в день проходило. К девяти приехали оба семейства. Но без десяти минут девять пришла, задыхаясь, одинокая старушка. Как оказалось, она уже пятый раз приезжает. Она человек одинокий, больной, приехать раньше и помочь ей некому, а Виноградарь — это далёкий район, у неё никак не получается. Мне стало её жаль, и я шепнула, что пропущу перед нами, тем более что она одна. Но это заметила бдительная мама Гришиного одноклассника. Бог ты мой, какой скандал она учинила. Какие гадости мне, а заодно и несчастной старухе, говорила. Хотя перед этим, когда я обещала занять очередь и для них, рассыпалась в благодарностях и улыбках. Было очень противно и тошно. Но я не уступила. Прошли все, мы уехали, даже не попрощавшись.

Отдельная эпопея была продажа и раздача вещей ненужных, и покупка нужных. Постепенно из дома уходили серебряные ложечки, картины, красивая посуда, которую было не довезти, кое-какая мебель. Зато появились японский телевизор и видеомагнитофон. Заодно они служили часами и будильником. Деньги перестали быть проблемой, что очень упростило питание. Никогда раньше мы не покупали мясо только на рынке. Теперь можно было себе это позволить – всё равно больше определённой, весьма небольшой суммы, вывезти было нельзя.  С продажей квартиры нам повезло – мы продали и нашу, и мамину квартиры вместе, одному человеку, который честно перевёл деньги на счёт тёти Ивы в Израиль. Я уже сейчас не помню, сколько было мороки с оформлением – ушло всё это из памяти.

Когда-то мой дедушка к свадьбе получил от родителей в подарок золотые карманные швейцарские часы. На моей памяти они всегда лежали спрятанные. Давно уже не шли, но корпус был очень красивый. Мне нравилось их рассматривать. Вывезти такую вещь не было никакой возможности. Покупателя мы нашли и часы ушли за $2000. Расплатились с нами рублями, купюрами по три и по пять рублей. Что делать с такой суммой, а это была целая сумка денег весом 16 кг? И тут Гриша вычитал, что какой-то московский банк покупает для граждан акции Дойче банка за рубли. Гриша съездил в Москву. Убедился, что объявление не липа. За такую сумму в 1991-м могли запросто убить. Ехать с Гришей было некому, Игорь уже уехал. Решили, что секретность – лучшая защита. Мы купили спортивную сумку, каких тогда было множество. Загрузили в неё деньги, сверху положил спортивный костюм, пару белья. Гриша купил билет в плацкартный вагон, нижнее место. Пришёл, бросил сумку в ящик под полкой, лёг и заснул до Москвы. В Москве на вокзале его встретил Женя. Сразу поехали в банк. Увидев пачки денег, кассир схватился за голову – счётных машинок у них не было. Сначала взялись считать, потом всё же пересчитали пачки, и так мы оказались владельцами сертификата Дойче банка на указанную сумму.  К такой бумажке ни один таможенник не додумался бы прицепиться – мало ли какие бумажки в папках со старыми документами.

Отдельная песня была упаковка вещей, которые можно было брать с собой в самолёт. Оказалось, что на Подоле есть контора, которая шьёт из прочной ткани баулы. Были они лёгкими и удобными. По-моему, у нас было шестнадцать баулов на всех. И они ещё послужили при переездах в Израиле. И не только нам. Но у всех эти баулы были одинаковые. Поэтому, чтобы отличать свои, я нашивала на них яркие тряпочки в полоску. 

Назначена была дата отлёта в конце августа. И вдруг сообщили, что переносится на 2 сентября. Мы очень обрадовались и решили, что это прекрасная возможность не устраивать общую отвальную, где толком ни с кем не поговоришь, а будем прощаться группами. С родственниками, друзьями, соседями, сотрудниками и т. д.

В результате мы «гудели» неделю, раздавая по ходу какие-то ещё оставшиеся вещи. Помню, как пришёл Миля, врач, работающий, и попросил, если можно, Гришины тапочки – у него совсем развалились, а купить негде. Помню, как всякое старьё, годами копившееся на антресолях на всякий случай, я выносила аккуратными стопками к мусорнику, а пока приходила со следующей пачкой, предыдущей уже не было. Розалия Моисеевна, чудесная наша соседка, учитель музыки, попросила: «Ирочка, может у вас найдутся какие-нибудь старые тряпки. Мне уже совсем нечем вымыть пол».

 Позволю себе отступление от хронологии, поскольку о Розалии Моисеевне, и вообще о доме, надо рассказать. Наш адрес был ул. Артёма 5В. Дом стоял глубоко во дворе. 5А снесли через несколько лет после нашего переезда и на этом месте возвели Дом Художника. С тех пор, объясняя, где мы живём, мы говорили: во дворе Дома Художника. Дом был небольшой – четыре этажа, по две квартиры на этаж. Некоторые квартиры были разделены на две и там жило по две семьи. Без соседей, собственно, было только три из восьми. Наш третий этаж когда-то был последним. Четвёртый надстроили пленные немцы после войны. Над нами жила семья Бельман. Теоретически у них была такая же квартира, как и наша. Мы познакомились сразу и подружились. Иосиф Семенович категорически утверждал, что у них площадь чуть больше. Как это может быть, удивлялась я. Он оказался прав – стены в их надстроенном этаже были тоньше. Под нами в коммуналке жила Розалия Моисеевна. Ростом едва метр сорок, худенькая старушка с копной красивых седых волос. Про таких обычно говорят «божий одуванчик». Но в этой маленькой женщине мужества и стойкости было больше, чем в некоторых мужиках. Как-то вечером мы возвращались с Ниночкой из садика домой. Подходя к дому, я увидела в первом этаже столб пламени. Отступила на шаг – пламени нет, и я решила, что мне показалось. Вошли в парадное. Кто-то в панике дёргал изнутри за дверь. Я знала, что там Антон, мальчишка лет семи. Я стала его через дверь успокаивать, объяснять, как открыть замок. К счастью, внутри оказалась и его старшая сестра. Она тоже паниковала, но от моего голоса успокоилась и они вдвоём отперли дверь. В квартире шёл ремонт. Посреди комнаты пылала какая-то банка. Сообразив, что пока не разгорелось надо тушить, я бросилась в ванную, схватило какую-то посудину с водой и выплеснула на пламя. На шум тут же прибежала Розалия Моисеевна и тоже начала тушить пожар. Вода не помогала. Пламя осаживалось и опять разгоралось. Тогда я схватила мокрое бельё, которое по счастью лежало в ванне, и это спасло дело. Потом оказалось, что мальчик пострадал, ему обожгло подбородок и пришлось вызывать скорую. В конечном итоге всё обошлось. Ещё до приезда скорой вернулись родители.  Пожар устроили дети. Они бросали не глядя зажжённые спички, и подожгли банку с резиновым клеем – получилось нечто вроде напалма. Девочка больше всего боялась, чтобы брат не рассказал, что это была её идея. Розалия Моисеевна в панику не впадала, а носила воду и вообще была все время рядом.  Другой случай, уже перед отъездом. Мы распродавали мебель. От нас выносят шкаф. Розалия Моисеевна выскакивает на лестницу, перегораживает её собой и грозно вопрошает: молодые люди, куда это вы шкаф несёте? То есть она посчитала, что это воры!   Надо сказать, что от её тона грузчики смутились. Хорошо, что Гриша услышал.    

Ещё одни примечательные соседи жили напротив нас. Пара Копачинских. Жена преподавала немецкий в Суворовском училище, муж, много старше её уже не работал. Детей у них не было. Как-то раз я увидела у него огромный китайско-русский словарь, с которым он работал. Оказалось, он свободно знал китайский. По слухам, оба в прошлом профессиональные разведчики. Характеры у обоих были железные. Жена категорически отказывалась убирать в парадном – это ДОЛЖЕН делать ЖЭК. Может и так, но кроме самих жильцов никто не убирал. Я не стала спорить и просто убирала сама. Однажды во двор повадился заезжать мотоциклист. Он ездил под окнами с оглушительным шумом. Копачинский ему один раз велел убираться, но парень не послушался, а зря. К следующему его появлению старик уже был на балконе с вываркой полной воды. Пятнадцать литров воды на голову – это любого отучит. Потом Копачинсий тяжко заболел. Продолжалось это не долго. Соседка позвонила в дверь и абсолютно будничным тоном попросила: «Гриша, вы не могли бы мне помочь. Мой муж повесился, надо его вынуть из петли».

Больше всего мы дружили с Конюшенками, жившими тоже на четвёртом этаже. Их дочка Леночка была старше Лёни на четыре года, а Славик родился через четыре года после Ниночки. Дети постоянно ходили друг к другу в гости, а для меня Тамара была очень близким человеком. Жаль, что мы потеряли друг друга из виду.

Так что нам было с кем прощаться в доме.

День отъезда. Сохнутовский автобус уже стоял под окнами, а я ещё запихивала в баулы какие-то вещи. Мы ехали через город рано утром. У меня катились слёзы, и я мысленно прощалась с любимым городом. В душе не надеялась когда-нибудь увидеть эти улицы снова. Прибыли в Борисполь. День был жаркий. Почему-то нас не повели в здание, а велели стоять всем вместе, потом перевели под навес. Потом выяснилось, что самолёты не летают, поезда не ходят и автобусы не ездят – всеобщая забастовка транспортников. Второе сентября, когда возвращаются к началу учебного года из отпусков! Я представила себе мам, чьи дети застряли неизвестно где, возвращаясь из лагерей, от бабушек и прочее. Ужасно. Но и наше положение не завидное – возвращаться нам некуда. Ни еды, ни питья. Потом воду раздали и какое-то печенье. Стоим под тентом и ждём неизвестно чего. Так мы прождали до вечера. А часов в девять за нами опять прислали автобус и повезли в гостиницу. Это Сохнут проявил себя лучшим образом. Когда стало понятно, что сегодня не улететь они сняли на всех гостиницу коммунхоза. Не путать с Совбезом, Советом Безопасности. Селили семьями. Кровати были. Туалеты один на этаж были. Вещи все снесли в одну большую комнату и заперли. Утром нам выдали деньги на пропитание и велели далеко от гостиницы не отходить, так как вылет могут объявить в любой час.  Я эту забастовку назвала прививкой от ностальгии. Слёзы высохли и надолго. Мы гуляли вокруг гостиницы. Купили Ниночке в книжном магазине  Республику Шкид. До вылета она её, по-моему, прочла раз пять. Со мной случился спазм и головная боль была такая, что вызвали скорую. Помнится медсестра была такого громадного роста, что мне показалось она стоит на стуле, чтобы сделать мне укол. Телевизор работал и было понятно, что так быстро эта история не закончится. Вечером мы поехали вдвоём к Лешке. У нас сохранилась фотография этого памятного вечера, предпоследнего вечера в Киеве перед отлётом, наконец помылись и поели нормально. Пятого сентября был день рождения Шели Соломоновны. Мы купили, что могли, а Бузя и Семён привезли нам кастрюлю горячей картошки. Мы даже стихи написали и весело отпраздновали.

Мы в гостинице еврейской

Бастионная 6-А

Для еврейки Шели Комской

Сочинили стих едва

Поздравленье на иврите

Собирались мы прочесть

И вблизи горы Сиона

Вам подарок свой принесть

Но восстали профсоюзы

Не пустили в самолёт

Чтоб евреи здесь встречали

Свой еврейский новый год.

Потом забастовка кончилась и в ночь на 6 сентября мы опять ехали в Борисполь. Как мы проходили таможню? У нас безусловно было кое-какое превышение в украшениях, в лекарствах и в чём-то ещё. Таможенник отозвал Гришу, назвал ему всё, что мы надеялись скрыть, отсчитал $25 и сказал: я надеюсь, я не нанёс вам непоправимого финансового ущерба. Вы уезжаете, а мне ещё тут оставаться.
 Стояла жаркая ночь, а люди, боясь перевеса, растыкивали по карманам ложки и ложечки, одевали на себя лишнюю одежду и т. д. Уже после всех унизительных процедур я сама видела, как одна тётка сняла с себя 5 пальто. На мне тоже была ветровка, которую некуда было засунуть, и я была счастлива, когда смогла её снять. Впопыхах мы чуть не забыли телевизор. Спасибо Семёну, который нас провожал. Вот и самолёт. От усталости я едва стояла на ногах. Плюхнулась в первое свободное кресло. Все остальные были где-то впереди, и я не могла их искать. Заснула ещё до того, как самолёт взлетел. Меня разбудили соседи – принесли еду. Всё было незнакомое и очень вкусно. Особенно какая-то паста. Это был, как я узнала уже в Израиле, хумус.