Друзья родителей

 

Этот пост о людях, которых, увы давно нет с нами. Как нет и моих родителей. Это долг памяти чудесным людям, среди которых я росла. О тех, кого любила и кто любил меня. А значит в моей душе живет частичка их души.

Мамины друзья детства

Как я уже упоминала, самой близкой подругой была Бузя, Берта Марковна. Это был сложный человек. Её папа был сапожник, а мамин отец – врач. Она эту социальную разницу очень остро чувствовала и всегда подчёркивала, как ценит мамину дружбу. Пока мы жили на Дмитриевской, Бузя с мужем Сёмой заходили к нам почти ежедневно. Для меня они были очень близкими людьми, дядей и тётей, тем более что родных дядей и тётей у меня не было. Дедушка познакомил Берту Марковну с Николай Михайловичем Амосовым. Оба они работали в тубинституте, но Амосов был в Киеве человек новый, а дедушка- старожил и пользовался большим уважением.  Амосов искал хорошего учителя и для себя, и для дочки Кати.  Дед порекомендовал Берту Марковну. Они подружились, и с Катей, и с самим Николай Михайловичем, уроки продолжались несколько лет. Это сослужило Берте Марковне неплохую службу – реклама, дальнейшие рекомендации. Берта Марковна в школе не работала. Она преподавала на разных курсах и давала частные уроки. Берта Марковна умела выбирать друзей, тянулась к людям интеллигентным. В своей семье признавала не многих. Замуж она вышла студенткой, но довольно быстро разошлась. А после войны встретила Сёму, и они поженились. Это была любящая пара. Вот только детей у них не было. Тётя Бузя была отличной хозяйкой и кое-чему и меня научила. У неё был талант говорить комплименты. Всем нравится, когда о них говорят хорошо, а Берта Марковна говорила так, что нельзя было заподозрить её в неискренности, и никогда это не было напыщенно или слащаво. Вообще она была очень артистична, умела так изобразить голос, мимику, что все покатывались со смеху. И чувство юмора у неё было отменное. Окающий волжский говорок Николай Михайловича она тоже повторяла мастерски. Я занималась с тётей Бузей английским до седьмого класса. А потом стала так лениться, что мама прекратила уроки. Мне вечно ставили в пример Катю Амосову. В восьмом я пошла на курсы иностранных языков и там училась с удовольствием и всерьёз.

 Была у тёти Бузи одна странность. На моих днях рождения она всегда говорила один и тот же тост. Я слышала его столько раз, что помню слово в слово.

«Когда Мира родила, я пришла под окна роддома на следующий день. Она мне в окно показывает девочку и спрашивает: ну как? Я смотрю, а ребёнок такой маленький, красный весь в зелёнке. Но вида не показываю и отвечаю: отлично! А про себя думаю: боже, что же будет! Пауза. А теперь посмотрите…» Далее был красноречивый жест в мою сторону. Какая красавица выросла! Так пожелаем…

Этот рассказ, без изменений, с одними и теми же интонациями, повторялся каждый год. Вся компания слышала его неоднократно. Впервые прозвучал на моё десятилетие, и дальше ежегодно. Мы с Розой Петровной (ещё одна мамина подруга) переглядывались и пожимали плечами, улыбались. Да и все остальные тоже вежливо улыбались. И на моей свадьбе эта история была повторена также, что возмутило мою свекровь. Она Берту Марковну сразу невзлюбила: зачем я должна выслушивать, что ты родилась некрасивой! Я так до сих пор и не знаю, почему она вспоминала о моём рождении каждый год. Со временем мне стало казаться, что она изо всех сил старалась подчеркнуть свою значимость в маминой и моей жизни. Память у неё была прекрасная до самой глубокой старости. Семён был проектировщик, работал в каком-то институте. Оба они отлично танцевали, особенно танго. Я помню, на 70-летии Берты Марковны весь ресторан разразился аплодисментами, когда они исполнили свой коронный танкц. Семён и меня учил танцевать, но я плохо умела слушаться партнёра. Когда я стала подростком, дядя Сёма приглашал меня погулять, и любил посидеть со мной в парке на скамейке, крепко прижимая меня к себе. Маме кто-то об этом доложил, но она отмахнулась. И правильно. Дядя Сёма просто нашёл человека, который готов был его слушать. Он рассказывал о своей первой жене, читал свои стихи, посвящённые сыну, с которым не было никакого контакта, рассказывал о своём детстве. Словом, в тот период мы дружили своей отдельной дружбой. Потом у меня появились другие интересы, но я всегда любила к ним приходить и делать небольшие сюрпризы. И Семён, и Бузя умели им радоваться. Как-то раз, уже в мои студенческие годы, я отдыхала в Алуште, а они в Ялте. Я приехала поздравить тётю Бузю с днём рождения, и мы пошли вместе праздновать в ресторан Ореанда. Как вкусно и приятно было!

До войны дружили втроём мама, Бузя и Люся. И всё моё детство второй близкой маминой подругой была Люся. Она заболела раком совсем ещё молодой и умерла в больнице, через день или два после операции. По-моему, ей ещё не было и сорока. Тогда я впервые увидела, как мама плачет. Услышала мамин разговор по телефону, а потом мама ушла на балкон, и я поняла, что она плачет. Меня это потрясло.

Люся была замужем за Мишей Дейгеном. Через некоторое время он женился. Мама по-прежнему дружила с Мишей, изредка он приходил к нам в гости. Но не на общие застолья как раньше. Бузя не могла ему простить женитьбу, что было безусловно глупо. Я обожала, когда приходил дядя Миша. Это был человек выдающийся. Физик, член-корреспондент Академии наук, он рассказывал столько интересного. Героями его рассказов были физики, космонавты, другие известные личности. Я помню, как он переживал аварию, в которую попал Ландау. Это правда, что все физики Союза пытались помочь. Однажды он рассказывал про кого-то из коллег, посетившего Китай на конференцию. «Ему предложили попробовать змею. Он, конечно, согласился. Тогда его повезли на рынок и спрашивают: какую змею будем есть – ядовитую или нет. Конечно ядовитую. На рынке …» Рассказ был настолько ярким, что я до сих пор, через почти 60 лет его помню. Но сам дядя Миша, мне кажется, никуда за границу не ездил. Физик, еврей – кто же его выпустит!  В душе он был сионистом, но это я узнала в основном из очерка А.Гордона.

  

Лобики и Овсиевичи

Ещё до войны на Подоле жили две семьи друзей бабушки и дедушки Захарий Самойлович и Лия Озарьевна Лобик и Ольга Николаевна и Арон Евсеевич Овсиевич. Ольга Николаевна, кажется, не работала. Остальные были врачами. Были они близки по возрасту, дружили семьями, вместе выезжали летом на дачу. У Лобиков были сыновья Витя  и Миля. У Осиевичей - сын Юз. Моя мама, Юз и Витя – ровесники. Дети дружили. Мама любила вспоминать, как Витя бросил в колодец всех её кукол, а Юз доставал. Старших Овсиевичей я не застала.

Дети росли, учились, кончали школы. Мама поступила в медицинский, Юз и Витя в КПИ. Когда началась война они оба попали в военные училища, успели их кончить и повоевать. Витю после войны отправили в Читинский военный округ. Он был уже женат на красивой и энергичной Циле. Где родилась моя подруга Ленка- я не помню. Наверное, в Киеве, а потом уже оказалась в Чите. Мы подружились, когда они вернулись.

После окончания школы мама с Юзом отправились вдвоём в поход по военно-грузинской дороге. Мама любила об этом вспоминать. Романтических отношений между ними не было, была очень большая и нежная дружба. На первых курсах института Юз женился. Война всё смешала. Юз остался жив, а жена умерла в Ташкенте. Кажется от тифа.

После войны Юз оказался в Москве, в каком-то военном институте, поскольку был он инженером-электронщиком. Приезжал в Киев в командировки. Как я любила его приезды!

На пороге возникал высокий военный в сапогах и галифе, рыжеватый, весёлый и очень обаятельный. У него был какой-то особый шарм, который чувствовала даже я маленькой девочкой. В нём чувствовался столичный житель, рядом с ним все киевляне были провинциалами. Трудно передать это ощущение словами. Юз был эрудит, остроумный и увлекающийся. Единственный из маминых друзей, кто занимался спортом – лыжи, теннис. Бабушке он всегда привозил из Москвы подарок – то набор стаканов (последний доживает свой век в Израиле), то невиданную трёхэтажную коробку конфет. В Киеве мы таких не видели. У меня сохранилось несколько его поздравлений с праздниками. Думаю, мама хранила эти открытки, поскольку они были в стихах.

К новому 1976-му году:

Москва шлёт Киеву привет

И поздравленья с Новым годом,

Пускай семья ваша растёт

И полнится приплодом!

Разбег удачный старту дан,

От зависти кусаем руки,

Везёт же, украинцы, вам,

В семье и правнуки и внуки!

Своих давно уже мы ждём,

Впадая понемногу в детство

И твёрдо веря – подведут

Антизачаточные средства!

Пока обходимся котом

(Его зовите просто Тёпой)

И умиляемся вдвоём

Любуясь белоснежной …опой

Нам ваш восторг легко понять

Когда взглянувши на пелёнки

Вы умиляетесь : опять

Отлично потрудился Лёнька!

Пускай же грусть не омрачит

Заботой тронутые лица

С надеждой встретим новый год

И будем пить и веселится!

 

А это поздравление к октябрьским праздникам 1980 год:

Благодаря новинке

Что в доме есть у нас

На пишущей машинке

Мы поздравляем вас

 

Хоть фирмой югославской

Новинка создана

На западногерманской

Лицензии она

 

Легка и портативна

Удобна и проста

Она бездефективно

Послужит лет до ста

 

В Москве мы не сумели

Желанную достать

Пришлось из Ленинграда

Её раздобывать

 

По блату с переплатой

Терпимо небольшой

Знакомые ребята

Доставили домой

 

Теперь у нас забота

Машинку загрузить:

Лишь в праздник есть работа

И можно не тужить.

 

Итак, печатным словом

Мы поздравляем вас,

Пусть будут все здоровы

Как пушкинский Пегас!

Вот такие небесталанные стихи. И в них и приметы времени, и умница Юз со всегдашним остроумием и оптимизмом.

Когда я была в седьмом классе, мама и папа повезли меня в Москву. И конечно мы жили у Юза на улице Мосфильмовской. Потом я приезжала туда ещё много раз. Но в ту поездку я познакомилась с женой Юза Лениной. Это был тёплый дом. Сыновей Юза Саши и Лёни не было в Москве, но каждый вечер был наполнен и воспоминаниями о них. Одно меня поразило – Лёня, который всего на год меня старше, умеет готовить и даже делает вареники с вишнями! Я твёрдо решила не отставать. По возвращении я достала Книгу о вкусной и здоровой пище и впервые прочитала рецепт, а не только рассмотрела картинки. Для вареников с вишнями мне не хватало вишен. Я решила заменить их малиновым вареньем. Что вам сказать? Получилось съедобно. Почти . Родители удивились, но не возражали. А мне понравилось экспериментировать, и в дальнейшем у меня уже стало получаться всё лучше и лучше, так что к десятому классу я уже кое-что умела.

С Юзом и Лениной я всегда чувствовала себя легко, они были как будто почти в моём поколении, ну может немного старше. Я приезжала в их тёплый дом ещё многие годы. Жизнь отмерила Юзу не долгие годы.  В 81-м или в 82-м году его не стало. А Ленина прожила ещё долго. Лёня уехал в Германию и мама вместе с ним. 

 

Витя и Циля вернулись после Читы в Киев. Ленке было лет шесть. Когда шли к Лобикам, меня всегда брали тоже. На Подоле была большая квартира, где жили Лобики старшие, сестра Захарий Самойловича тётя Поля, Миля и семья Вити. Дядя Витя работал на танковом заводе, как и Юз, оставался в армии. Среди гостей как правило, детей не было. Но нам с Ленкой всегда было о чём поговорить. Есть фотография, где нам  лет по пять – шесть. Мы на дереве, под которым на скамейке наши молодые мамы в немыслимых шляпках. На дерево, похоже, нас посадили. Выражение лиц у нас совсем не радостное. Я помню, как меня привели посмотреть на Ленкину новорождённую сестричку Аллочку. Все восхищались красивым младенцем, а меня больше занимали гимнастические кольца в дверном проёме – высота потолков позволяла. Это Миля сделал для себя и для Ленки.  Миля- младший брат дяди Вити. И вот его я никогда дядей не называла. Мама и папа дружили и с Витей, и с Милей. Но по мере моего взросления Миля перекочевал больше в мои друзья, чем родительские. Был он отличным врачом – рентгенологом. Страстно любил литературу, поэзию, музыку и .. женщин. Несмотря на не самую выдающуюся внешность, женщины к нему просто липли. Обаяние. Миля писал чудные поздравительные вирши и гордился своим умением. Никогда не считал себя поэтом, но именно от него я знаю кое-что о рифмах и технике стихосложения. Миля руководил Ленкиным чтением, а косвенно и моим. Если заставал меня с книгой – обязательно интересовался что я читаю. Миля был спортсмен – великолепно плавал. Работал на турнике. У него была не стареющая душа, ему все было интересно. Из Израиля я писала ему длинные письма, описывая все, что меня поражало в новой стране. Позже я посылала отчёты о наших поездках -ему все это было очень интересно. Он приезжал к нам. И мне казалось, что ещё немного- и Миля уже будет ухаживать за нашей дочкой. Уже за сорок Миля в конце концов женился и даже завел детей. На его характер и интересы семейная жизнь не повлияла. Правда, о романах я больше не слышала. В наш приезд в Киев в 2012 году мы застали очень больного Милю. Больно было смотреть, как тяжело ему ходить. Но он продолжал работать. Можно сказать- до последнего дня, несмотря на проблемы с сердцем.

Жизнь разбросала всех нас. Ленка в Нью Йорке. Саша Овсиевич, старший сын Юза, в Бостоне, Лёня Овсиевич во Франкфурте. И всё же мы не теряем связи. А вот дети наши уже не продолжат цепочку семейной дружбы. А жаль.           

Мамины друзья по Тубинситуту

Я пишу «тубинститут», как его называли все, кто в нём работал в то время. В конце сороковых в научной лаборатории собралась нескучная компания. С большинством маму связывала крепкая дружба всю жизнь. Вот они на множестве фотографий – всегда весёлые, с радостными улыбками: Роза и Таня, Паша, Люсик, Матвей, Арнольд…

Люсик Кульчицкий был заведующим лабораторией. Судя по рассказам, был ярким, остроумным и харизматичным. Страстный книголюб, собрал богатую бибилиотеку, но книг не одалживал. За стеклом стояла табличка «Не шарь по полкам жадным взглядом, здесь книги не даются на дом». Мама дружила с женой Люсика, Ветой. В начале 50-х Люсик, Вета и дочка Мариана переехали в Саратов, где Люсик работал в медицинском институте. А через несколько лет его не стало – аневризма аорты. С его смертью закончилась и счастливая жизнь Веты. Дальний родственник в Ленинграде примерно в это же время овдовел и предложил соединить судьбы. Так Вета оказалась в Ленинграде, в большой комнате в коммуналке, где растила дочку Мариану, приёмную дочь Аню и терпела очень тяжёлый характер мужа. Письма были полны воспоминаний о незабвенном Люсике и жалоб на судьбу. Марианна выросла необыкновенно красивой, обаятельной, как отец и, к сожалению, унаследовала его недуг. Она вышла замуж и родила сына, Никиту. У Ветиного мужа оказались близкие родственники в США и Вета с Марианной съездили к ним в гости. Они обе приезжали в Киев после этого, и я не забуду яркого рассказа Марианны и её саму -такую красивую, талантливую (она писала чудесные стихи), весёлую. Наступило время перемен, открылась возможность уехать. Вета и Маринна собирались в США. Накануне отъезда, когда всё уже было собрано и ждали только отлёта, Марианна внезапно скончалась. Всё та же ужасная болезнь, которая унесла и её отца. Вета всё же уехала в США. А внук Никита по настоянию бабушки тоже переехал, прожил там год и вернулся. Он ветеринар и только хотел жить в деревне. В этом видел своё призвание.

В классе 7-м я решила, что буду литератором. Мама во всех вопросах предпочитала мнение профессионалов. Единственный филолог среди её друзей была Вета. Мы стали переписываться. Я посылала Вете на суд свои первые рассказы как бы на рецензию. И даже познакомилась лично, когда мы с классом ездили в Ленинград на экскурсию. Ветины письма были отменно длинными, написаны красивым русским языком и … ни о чём. Так что наша переписка долго не продлилась, а вот мама переписывалась с Ветой почти до последних лет, пока ещё вообще могла писать. Мы уехали в Израиль, а Вета в Америку. В одном из первых писем она попросила найти Амоса Оза, израильского писателя, с которым состояла родстве. И Амос, и Вета были племянниками  Иосифа Львовича Клаузнера — историка, литературовед, лингвиста, лауреата Премии Израиля в 1958 году.  

Задача оказалась не такой уж простой, так как справочные службы телефон его не давали. Я выяснила, что живёт он в Араде и не помню уже какими путями телефон и адрес раздобыла. И так я стала переводчиком писем. Вета писала по-русски, я переводила на английский и отсылала к Озам. Сам Амос не снисходил до переписки с двоюродной сестрой. А ей ничего не нужно было – просто немного родственного участия. Отвечала на Ветины письма жена Амоса, к счастью, тоже по-английски, и я переводила уже для Веты. В знак признательности за мои переводческие заслуги я получила детскую книжечку Амоса Оза, переведённую на русский. Это единственное произведение, которое мне понравилось. Всё остальное я пробовала читать и увязала посередине. С годами и Вета, и мама стали болеть, и переписка в конце концов закончилась. Матвея я видела только на фотографиях, а вот с Альфредом один раз встречалась. Когда я начала собирать марки, мама решила отвести меня к серьёзному филателисту. Им и был её приятель молодости Альфред. В компании о нём всегда вспоминали со смехом, как о чудаке. Старый холостяк, жил он один и филателия была его страстью. Не единственная – будучи химиком, он всё время что-нибудь «полезное» изобретал. В тот памятный визит он с гордостью показывал, что придумал свою пасту для заполнения стержней недавно появившихся шариковых ручек. Наставление начинающему филателисту в моём лице он прочёл очень интересное, и советы были дельные. Визит запомнился.

В этой же компании была Ривочка. Никто её иначе как этим уменьшительным именем не называл. Честно говоря, не знаю кем она была -химиком или медиком. На моей памяти она была замужем за Леопольдом, евреем из Венгрии, пережившим Освенцим и как-то попавшим в Союз. Был он старше, с одним глазом,  и мне казался угрюмым. Что я тогда понимала? Мне было лет семь, когда у них родилась дочка Анечка. Девочка была необыкновенно музыкальна и в два годика обладала удивительным голосом, с лёгкостью пела любые мелодии. Почему-то ей больше всего нравилось исполнять дуэт Карася и Одарки из оперы Наталка Полтавка. Это был её «коронный номер» в возрасте двух-трёх лет. А когда девочке было лет шесть, у Ривочки обнаружили рак, и её вскоре не стало. К этому времени Тубинститут построил дом для сотрудников, и Леопольд с Ривочкой получили в нём квартиру. Этажом ниже жила Розочка, Роза Петровна, одна из ближайших маминых друзей. Это был чудесный человек. В той же лаборатории Люсика она была химиком. Родом была из Умани, где кончила перед войной еврейскую школу. Поэтому не только говорила, но и писала на идиш. Но русский её был безупречен. Она много и жадно читала, и классиков, и любые новинки, появлявшиеся в «толстых» журналах. Ей всё было интересно – и научные открытия, и литература, и спорт – страстно болела за Киевское Динамо. Единственное чего не хватало – удачи. Она защитила кандидатскую диссертацию и не прошла ВАК. Такое случалось в основном по каким-то политическим соображениям, к сути работы не имело отношения. Роза Петровна не сдалась и написала ещё одну диссертацию. Это огромный труд. Эту защиту я помню. Она была в Тбилиси. На этот раз вскоре после защиты, совет кафедры уличили во взяточничестве и опять защита была аннулирована ВАКом. Это уже просто немыслимое, фатальное невезение. Розочка не была красива, скорее обратное. Но было в ней столько обаяния, юмора, доброжелательности, что через полчаса разговора её некрасивость переставали замечать. В войну погиб Борис, первая любовь. Как и многие женщины военного поколения, Роза Петровна была не замужем. Когда не стало Ривочки, она приняла огромное участие в девочке. Ведь жили они в соседних квартирах. Леопольд же сумел каким-то образом разыскать своего брата Мартина, который тоже выжил и оказался в США. Мартин звал его к себе – он сумел подняться и даже владел небольшой деревообрабатывающей фабрикой. Наверное, и в Венгрии, до войны они занимались тем же, так как Леопольд работал на мебельной фабрике в Киеве. В конце шестидесятых железный занавес чуточку приподнялся и Леопольду разрешили уехать. Он звал с собой и Розу Петровну, но она не решилась. Ей, как и многим другим, казалось, что родина – Украина и как можно покинуть Родину, любимый Киев, друзей?!  Для Леопольда русский язык был не родным. Он и говорил с сильным акцентом, а писать… Да и не очень-то поощрялась переписка с заграницей. Словом, связь оборвалась. Знали только, что добрались благополучно и устроились хорошо. Родных у Розы Петровны почти не было, только племянник в Одессе, которому она помогала. Не знаю в каком году, уже взрослым он тоже уехал в США. Через более чем 20 лет после отъезда Анечки, Роза Петровна поехала в гости в Штаты, к племяннику и его семье. И ей удалось там разыскать девочку. Встреча была и тёплой, и трогательной. Анечка ничего не забыла! К моменту встречи училась в университете на физическом факультете. И музыкой занималась, правда не пела.

Роза Петровна была чудесным другом. Так уж сложилось, что не только мама, но и папа, и я с ней дружили каждый как бы отдельно. Я и из Израиля ей писала. И папа тоже. Она ушла из жизни как, говорят, уходят праведники – не проснулась. Последние годы ей было очень тяжело – сдавало сердце, ухудшилось зрение, дрожали руки. А жила одна.

Зачем я пишу обо всех этих людях? Не знаю. Они живы в мой памяти и мне хочется чуточку продлить эту память. И я думаю, как мало мы знаем даже о близких людях. Какие-то обрывки.

Таня, Татьяна Семёновна. С Розой Петровной они были неразлучны. Татьяна Семёновна – доктор наук, занималась микробиологией туберкулёза. Это всё, что я знаю о её профессиональной деятельности. Деликатность, скромность, интеллигентность – это сразу бросалось в глаза. Наум, муж Татьяны Семёновны был крупным, ярким, запоминающимся.

Как-то раз я с дедушкой и бабушкой отдыхала в доме отдыха «Октябрь» в Конче Заспе. Мне запомнилось три вещи: ромашковое поле, свиньи и лекция Наума.

На поле, где росли огромные ромашки, мы вышли случайно. Ни до, ни после я никогда не видела столько огромных ромашек в одном месте.

У дедушки была путёвка, а у нас с бабушкой – курсовка. Это означало, что мы ходили в столовую, в клуб, гуляли по территории, но жильё снимали где хотели, точнее могли. Мы поселились у дворника дома отдыха. В том же дворе за загородкой жили три свиньи. Они мне страшно нравились, я даже хрюкать научилась и могла наблюдать за ними чуть ли не час.

Наум приехал в дом отдыха с лекцией. И мы пошли. Конечно, я ничего не понимала – мне было лет девять. Лекция, кажется,была о международном положении. Но я помню, как его слушали.  Я просто раздувалась от гордости – я знакома с лектором.

Как-то на мой день рождения, когда я училась в институте, мама пригласила вместе и своих, и моих друзей. После застолья мои ребята говорили, что такой интересной компании, как у моих родителей и такого умного человека, как Наум, они не встречали. А мои друзья были изрядные насмешники и сами любители поговорить. К сожалению, Наум ушёл из жизни довольно молодым. И ещё одно воспоминание у меня связано с Татьяной Семёновной. Это был очень грустный день рождения. Погода была ужасная – сеял холодный дождик, серо, ветрено. Мама улетела по срочному вызову санавиации. Папа был простужен и прийти не мог. Гришина мама была в больнице, Гриша на смене, а я дома, так как Лёня приболел. Такой вот грустный день, когда никто из близких не мог ко мне прийти. И вдруг я вижу в окно, что по двору идут Татьяна Семёновна и Роза Петровна. Под дождём, в будний день, да и жили мы довольно далеко друг от друга. В тот день их приход и поздравления были для меня огромной поддержкой.

Сан Саныч и Мара Сергеевна

После возвращения к мирной жизни, после того, как мама устроилась на работу, её друзей и родных стал волновать вопрос о мамином устройстве личной жизни. После войны, которая унесла столько жизней молодых мужчин, найти себе пару для молодых женщин было ой как не просто. Я не знаю кто познакомил маму с Сашей Цейтлиным, Сан Санычем. Никакого романа между ними не возникло, а получилась дружба. Настоящая дружба, которая прервалась с нашим отъездом. Да и то потому, что сначала его жена Мара, а потом и Саша тяжко заболели. Саша был примерно мамин ровесник. Прошёл фронт. Я его знала всегда, как преподавателя в киевском строительном институте. Что он преподавал- не знаю. Жалею, что так мало я задавала вопросов. Сан Саныч был всегда обаятелен, остроумен, подвижен. Но его затмевала Мара Сергеевна. Они познакомились в Сочи, почти сразу после того, как встретился с мамой. Мара Сергеевна была музыкант, в доме отдыха, куда приехал Саша, играла на танцах. Она была яркая, весёлая и очень доброжелательная. От первого брака у неё была дочка Галочка, которая умерла от скарлатины в 12 лет. Мара Сергеевна была из знаменитой семьи. Её девичья фамилия Грузенберг. Перед революцией не было в Киеве еврея, который бы не знал эту фамилию. В 1913 году в Киеве прогремело так называемое дело Бейлиса. Мендель Бейлис, подольский мещанин, был обвинён в ритуальном убийстве. На его защиту встали многие прогрессивные деятели, в том числе писатель Короленко. Адвокатом в суде был Оскар Грузенберг, уже известный к тому времени московский адвокат. И он выиграл, Бейлис был оправдан! рhttps://eleven.co.il/jews-of-russia/government-society-jews/11320/   В Иерусалиме есть улица Оскара Грузенберга, и мы с большим удовольствием посылали фотографию таблички Маре Сергеевне. Какое точно родство её связывало с Оскаром Грузенбергом- я не знаю. Она упоминала о нём как о «знаменитом дедушке». Отец Мары Сергеевны был известный художник-график и архитектор. Мне было интересно, что он рисовал эскизы первых советских монет, почтовых марок.  В интернете есть немало статей о нём. В одной из них «Из экслибрисного наследия Грузенберга наиболее известна его графическая миниатюра для Маруси Грузенберг, которая выполнена с любовью и с добрым юмором, на нем изображена девочка, сидящая на горшке и внимательно рассматривающая богато иллюстрированную книгу, рядом множество детских игрушек, оставленных на время.» http://mygallary.ru/%D1%81%D0%B5%D1%80%D0%B3%D0%B5%D0%B9-%D0%B3%D1%80%D1%83%D0%B7%D0%B5%D0%BD%D0%B1%D0%B5%D1%80%D0%B3-%D0%B3%D1%80%D0%B0%D1%84%D0%B8%D0%BA%D0%B0-%D1%8D%D0%BA%D1%81%D0%BB%D0%B8%D0%B1%D1%80%D0%B8%D1%81/  Маруся Грузенберг – это его дочка, в будущем Мара Сергеевна. В Киеве её знали, как лучшую школьную учительницу музыки. Она создала хор, который занимал первые места на городских и украинских конкурсах. Дети её обожали – я знаю от её учеников, с которыми случайно сталкивалась уже в институте. Для меня Мара Сергеевна была доброй феей. Она всегда привозила мне что-нибудь красивое, когда у меня появились дети, то и для них были обязательные подарки. Брат Мары Сергеевны был известный скрипач, играл в ансамбле скрипачей Большого театра. Поэтому на все их гастроли билет мне был обеспечен. И Мара Сергеевна, и Сан Саныч разделяли коммунистические идеалы. Они, конечно, не были сталинистами. Мара Сергеевна говорила «какой дурочкой я была! Вокруг нас, в нашем московском доме, арестовывали соседей одного за другим. Мама была в ужасе, а я вступила в комсомол и повторяла дома то, что слышала на собраниях. И свято в это верила!» И тем не менее, когда началась перестройка, а особенно в 1991-м, им очень трудно было принять развал СССР и всё, что тогда происходило. У мамы за столом впервые не было согласия. Друзья спорили отчаянно. Даже всегдашний молчун, сын Татьяны Семёновны, Саша Эбин вдруг включился в дискуссию. Мара Сергеевна и Сан Саныч оставались в меньшинстве. Но моя умная мама умела оставаться со всеми в дружбе и не доводить споры до обид.