Детство

 

Первые 7 лет моей жизни я прожила в квартире на Дмитриевкой 19. Я ясно помню нашу квартиру – тёмная передняя с какими-то ящиками и вход в первую комнату – «столовую». Потолки где-то очень далеко и лепной карниз. Комната была огромная - в ней помещались и стол, и довоенный буфет, и пианино, и кушетка для моей няни Поли, а под окном горка с вазонами. Бабушка поливает их каждое утро, протирает листики от пыли. Отдельно стоит большая кадка с «китайской розой», которая никак не цветёт, несмотря на все бабушкины усилия. Эта роза так прочно запомнилась, что через 40 лет я её мгновенно опознала в гибискусе китайском, который растёт и цветёт чуть ли не на каждой Израильской улице.

Дядя Боря Грач увековечил мою няню в стихах к моему трёхлетию:

Доброй волей иль неволей

Дождик снег или роса

Посылают Иру с Полей

Погулять на два часа.

Полю я любила. Когда ушла от нас, она устроилась проводницей. Один раз, когда мы ехали в Крым, случайно попали в её вагон. Это было так удивительно!

Пианино стояло в чехле и под ним можно замечательно прятаться и вообще делать себе «домик».

Из столовой дверь ведёт в дедушкин «кабинет», а оттуда ещё одна дверь в нашу спальню. В кабинете стоят большие часы с маятником и гирями и есть кафельная печка, газовая. Зажигает её только дедушка. Газ провели недавно. Если выглянуть из окна спальни во двор, там ещё лежат дрова. Но как топили дровами у нас, я не помню.  Спальня сразу за кабинетом. Комната тоже настолько большая, что часть её отгородили шкафом, за которым что-то в роде кладовки. Там электрическая розетка с большими дырками, в которые нельзя совать пальцы. В спальне кроме шкафа, родительской тахты и моей кроватки, стоит большая пальма в горшке. Её вырастили из косточки от сушёного финика.

Я много болела в детстве – простуды, ангины. Как-то раз, чтобы меня развлечь, папа принёс каштаны в зелёной колючей скорлупе и повесил на пальму. Мне очень понравилось, а выздоровев, я повесила на ветку ключи от шкафа. Три дня вся семья не могла переодеться – искали ключи.

Я помню себя с четырёх лет. Каждое утро, просыпаясь, я первым делом ощупываю подушку. Где-нибудь из неё торчит малюсенькая колючка. Вытаскиваю – это пёрышко, я им играю весь день, пока не теряю. Игра заключается в том, что в чашечку наливается немного воды и пёрышко макается в воду. Тогда его можно собрать в узкую «сабельку». А потом просушить и опять будет пёрышко. Как-то утром никакое перо не вылезло. И днём тоже не появилось. Не беда – с помощью маминых ножниц я добыла себе желанную игрушку. Помню, как вечером сижу на своём высоком стульчике с чашечкой и пёрышком. Мама ушла стелить мне постель и обнаруживает дырку в подушке! Мамин возглас заставляет меня мигом слезть со стульчика и помчаться прятаться под пианино, закрытое чехлом. Так я и спала долгие годы на подушке с кривым швом – напоминание о моём первом безобразии. Главное, что взрослые никак не могли понять, зачем я это сделала.

В детский сад я не ходила. Напротив нашего дома жила пожилая дама – «фребеличка», которая держала группу для детей у себя дома. Там у меня появилась первая подружка, тоже Ирочка. В группе было очень интересно. Мы рисовали, клеили, делали ёлочные игрушки к Новому году. У каждого был свой альбом с работами. Я им очень гордилась. Я даже сейчас, через столько лет могу рассказать свои самые любимые аппликации. Вот забор из зелёной бумаги, за ним домик. Забор открывается и видна клумба с цветочками. Но главное, если открыть ставенки на окошке, то там девочка – Красная шапочка, аккуратно вырезанная из конфетной обёртки. Мне больше всего и нравилась эта многослойность картинки. А некоторые приёмы использую, когда играю с внучками. Гулять нас водили в Павловский садик. Каким огромным он нам казался! Как-то раз мы с Ирочкой обсуждали серьёзный вопрос. Мы решили, что говорить «я хочу писать» не красиво. Решено было в такой ситуации говорить: я хочу динь-динь. На прогулке Ирочке захотелось и, помня уговор, она и сказала воспитательнице «хочу динь-динь». Беда была в том, что кроме нас двоих о новом слове в русском языке не знал никто. Я если начинала смеяться, не могла ни остановиться, ни вымолвить ни слова. Ирочка требовала «динь-динь» чуть ли не слезами на глазах, я, понимая в душе как это нехорошо, заливалась неудержимым смехом, дети стояли с разинутыми ртами, а воспитательница не понимала, что происходит. Кончилось мокрыми трусиками и рёвом. Должна заметить, что не один раз в работе возникали подобные ситуации. Когда принималось решение, о котором забывали сообщить другим и возникало полнейшее непонимание того, что происходит. Про себя я такие ситуации называю «динь-динь».

Из Павловского садика мы часто шли домой по Воровского. Улица эта спускается круто вниз. В те годы очень многие жили в подвалах или полуподвалах. Когда часть окна была выше уровня земли. Я любила заглядывать в эти окна. Особенно одно, где вся комната была увешана большими картинами. Особенно мне нравились огромные, полыхающие красным цветом маки. Мне казалось, что там живёт художник. Как жаль, я не знаю никого, кто бы помнил этот подвал с картинами.

Свой квартал Дмитриевской от Площади Победы до угла Павловской я знала очень хорошо. Начиналась улица с гастронома в угловом доме, который все обитатели Евбаза называли только босяцкий магазин. Так и говорили: сегодня в босяцкий привезли селёдку, сходи в босяцкий за постным маслом и т. п. Дальше, уже после нашего дома, была булочная. В конце квартала – колбасная фабрика, про которую я знала, что это была фабрика Бульона. Меня очень смешила такая фамилия. Между прочим, фабрика эта основанная в 1872 году, была знаменита на всю Россию, На Всероссийской выставке в Киеве 1913 года его предприятие, единственное среди колбасных фирм города было представлено собственным павильоном. https://kievlyanin2015.livejournal.com/64775.html

В 1970 году один мой приятель устроился туда работать и показывал мне «главный инструмент»: складной метр, последняя фракция которого была заточена, образуя нож. Подходишь к висящей колбасе, вроде бы измеряешь её и потихоньку кусок отрезаешь – хвастался он. Думаю, что это традиция уже нашего времени. Я в детстве не любила проходить мимо фабрики, потому что рядом с ней противно пахло. Ещё несравнимо противнее был запах на Саксаганского, возле большого серого здания – Пенициллинового завода. Здесь я старалась не дышать.

По Дмитриевской ходил трамвай. На нём мы ездили в баню. Зимой после бани меня закутывали в бабушкин платок, и мы шли на трамвайную остановку. Трамваи шли переполненными. Как-то раз мне удалось влезть в вагон, и трамвай тронулся. Мама и бабушка остались на остановке. Меня эта ситуация нисколько не напугала – я прекрасно знала где мне выходить и как идти домой. Но мама! Как она бежала за трамваем! К счастью, это заметили и вагон остановился. Отдышавшись, мама спросила, что я собиралась делать. Я честно изложила свои планы. Мама сказала: неправильно, ты должна выйти на следующей остановке и меня подождать. Это был уговор на всю жизнь.

Я была болезненным ребёнком и почему-то считалось, что я плохо кушаю. Так считала бабушка. Для улучшения аппетита и поддержания здоровья мне покупали чёрную икру. Тогда, в 50-е годы это совсем не был дефицит. Икра продавалась в «босяцком». Насколько это было дорого не знаю, думаю, что довольно дорого, поскольку покупали «для ребёнка». К какому-то празднику витрину «босяцкого» украсили картинкой, выложенной из продуктов. Фон был из сливочного масла. На картинке мальчик удил рыбу. Насколько помню, штанишки на нём были из икры. Я могла часами стоять возле этой витрины, таким интересным казался мне этот мальчик. И очень огорчилась, когда это украшение убрали.

По другой стороне Дмитриевской, с чётными номерами ничего интересного не было кроме двухэтажного дома, где жила тётя Бузя, лучшая мамина подруга. Если зайти в ворота, попадал в небольшой зелёный дворик, заросший сиренью. В глубине двора стоял ещё один домик, который назывался «флигель». В нём жили две сестры. Одна из них была инвалид, без ноги и передвигалась на костылях. В памяти осталась картинка как она идёт из булочной, зажав под мышкой буханку хлеба. Вход к тёте Бузе тоже был со двора, в однокомнатную квартиру на первом этаже. Окно выходило на Дмитриевскую. На окне оставлять ничего было нельзя. Как-то раз прямо с подоконника стащили коробку с новым костюмом и часы. Тётя Бузя, Берта Марковна, играла большую роль в моей жизни. Пока мы жили на Дмитриевской они с мужем Семёном заходили к нам на чай несколько раз в неделю. Берта Марковна окончила Политехнический, но работа инженера ей была не по душе. Она заочно окончила Иняз, и была блестящим преподавателем английского. Я обязана ей вполне приличным произношением и «чувством языка». Тётя Бузя начала со мной заниматься с пяти лет. Я с удовольствием декламировала

«У обезьянки - a monkey

была сестричка - a fox -лисичка,

была подружка – a frog -лягушка,

был братец кролик – a rabbit

Через какое-то время мама нашла ещё нескольких детей, и мы стали заниматься группой. Стало ещё интереснее и веселее. Сохранилась фотография, где мы после «спектакля» Теремок на английском. Все уроки проходили у нас. Мама после урока угощала нас чем-нибудь вкусным. Однажды начистила целую тарелку мандаринов, разделив их на дольки. Почему-то одна из учениц вышла из комнаты раньше и, заметив приготовленные мандарины, откусила по маленькому кусочку от каждой дольки. Урок закончился, мы побежали к столу и вдруг заметили, что мандаринки подпорчены. Одна из мам ужасно покраснела, остальные хором   стали уверять нас, что ничего страшного, можно есть. Мы же все были из врачебных семей, вопросы гигиены нам к пяти годам прочно вложили в головы.

 

Летом мы ездили на дачу – снимали у кого-нибудь. Чаще всего на даче со мной жили бабушка и дедушка. Остались воспоминания о лесе, землянике, курах, купании в речке - праздник. А в Крыму, куда мы поехали, когда мне исполнилось пять лет, мне не понравилось. В Судаке была эпидемия коклюша – все дети кашляли. Чтобы меня уберечь мы ходили на какой-то далёкий пляж. Путь по жаре до моря – это было так тяжело! Зато я не заболела. Когда мне исполнилось 7 лет, наш дом поставили на капитальный ремонт. Мы переехали на всё лето и осень на дачу в Боярку. Как-то раз мы с бабушкой поехали в город, в нашу квартиру. Крышу к этому времени уже разобрали. Я стояла в комнате и смотрела на небо! К этому времени дедушка уже вступил в кооператив «Советский медик». В ноябре мы переехали на новую квартиру, я поступила в школу – началась совсем другая жизнь.

Моё поступление в школу оказалось совсем не простым делом. Мама не хотела отдавать меня в первый класс возле старой квартиры – в декабре мы должны были переезжать на Печерск.  Лучшей в нашем районе считалась 51-я, русско-английская школа. 31 августа в школу пригласили будущих первоклашек на что-то вроде экзамена. Я к этому времени уже 2 года занималась английским, давно читала и считала вполне прилично. Но меня не приняли. Маме сказали, что я картавлю, а для английской школы это неприемлемо. На робкие мамины возражения, что в английском «р» произносится мягко, маме сказали, что это не важно. Мне в школе не слишком понравилось – все дети были более ни менее знакомы друг с другом по садикам, одна я чувствовала себя одиноко. И мой любимый стих, который я так хорошо декламировала не дали прочитать до конца. Словом, услышав, что меня не приняли и новое слово «картавит» я нисколько не расстроилась. Зачем мне эта школа? Научусь и без неё. Но мама! У неё был шок, ужас, потрясение и унижение, поскольку в отказе она явственно расслышала антисемитские нотки. Но главное – что делать с семилетней дочкой, которую не приняли в школу 31 августа? И мама вспомнила, что её учитель математики теперь работает в ГОРОНО. Вот туда, на Крещатик мы прямиком и отправились. Так я оказалась в 78-й школе на улице Энгельса, бывшей Лютеранской.

Школа была маленькая, ещё недавно она была только для девочек и порядки в ней были какие-то старорежимные. Например, встречая в коридоре учителя следовала сделать реверанс, которому нас обучили чуть ли не в первый день. Мальчики должны были шаркнуть ножкой и склонить голову. Мне это страшно понравилось. И наша молодая учительница Татьяна Ивановна очень понравилась. Поэтому я нарочно оббегала её и делала перед ней положенный поклон. Пока она не заметила, что я очень уж часто попадаюсь ей на глаза и сказала, что вполне достаточно означенной фигуры раз в день. Как сейчас помню первое домашнее задание: раскрасить в книжке три флажка красным карандашом. Я с этим справилась секунд за тридцать и гордо предъявила маме. Она к моей работе отнеслась без восторга – раскрашивать, не вылезая за границы, я не умела. А потом начался кошмар моей жизни – каллиграфия. Жирная линия (с нажимом) , волосяная линия, палочки с наклоном, и прочая премудрость. Но мама и папа были непреклонны и мне приходилось переписывать, пока не будет сделано хоть как-то сносно.

Осень первого класса после школы я была у тёти Рахиль. После занятий за мной приходил дядя Исаак и вёл к ним домой. Вниз по Круглоуниверситетской спускались до переулка Кропивницкого, где они жили. В течение недели или двух всё было хорошо, но потом я разобралась, что только за мной приходят в школу. Другие дети идут домой сами. И я выдумала, будто меня дразнят трусихой, и я могу совершенно спокойно приходить сама. Дядя Исаак (которого я слегка побаивалась) моим уговорам внял и предложил компромисс: вместо того, чтобы идти самой, я пойду назад по улице, заверну за угол, где меня никто из одноклассников не увидит и там мы будем встречаться. Я согласилась, но на следующий день напрочь забыла об уговоре. Вышла из школы, покрутилась пару минут и очень обрадовалась, что дядя не пришёл. И спокойно знакомым путём пришла к тёте. Тётя Рахиль, услышав, что дядя не пришёл очень удивилась, но бежать его искать не стала. Минут через двадцать появился дядя и мне здорово влетело. Но кажется, я стала возвращаться сама. Удивительная штука память. Теоретически мама должна была меня забирать и как-то в школу утром доставлять – ничего не помню.

Летом здание 78-й школы поставили на капитальный ремонт. Нас переводили заниматься в две смены. Маму это совсем не устраивало. С большой коробкой конфет она отправилась к директрисе 51-й школы. И меня взяли -мамина специальность (дерматологические проблемы у всех бывают) плюс конфеты сделали своё дело. Зимой я прозанималась с логопедом и моя картавость была исправлена. Моя лучшая подружка Ленка, которая плохо выговаривала «л», услышав о логопеде предложила и её отправить, но уже к «рогопеду».

В школе мне не нравилось. Любимые уроки – чтение и английский. Но каллиграфия, арифметика и физкультура были проблемой. Я как тряпочка повисала на шведской стенке и никак не могла поднять ноги под прямым углом. А с арифметикой проблема была в том, что я страшно боялась учительницу Полину Ивановну. Она орала, стучала по столу. Я переставала соображать что-либо. Мне даже кошмары снились как меня вызывают к доске и в наказание за ошибки Полина Ивановна раздевает меня перед всем классом. Уроки я тоже делать не любила – меня манила книга, припрятанная под учебником. Когда мама возвращалась с работы я бралась за дело. От маминой проверки было не укрыться. И я просиживала за уроками часами.

Несмотря на то, что первый класс английской школы я пропустила, я нисколько не отставала, а скорее даже наоборот. В середине года нам задали написать сочинение на тему «моя улица». О чём писать про переулок Марьяненко я не знала – всего несколько домов и всё. «А можно про улицу, где мы жили раньше»- спросила я. Учительница разрешила. Я старательно перечислила трамвай и магазины. Дойдя до «босяцкого», я задумалась. И решительно вывела в тетрадке «bоsyatski shop». Роза Львовна стала расспрашивать, что я имела ввиду.

- А что в нём продают?

- всё – отвечала я. Еду разную

- А что на вывеске написано?

-Бакалея – честно призналась я.

Дома мама разъяснила мне значение слова «босяцкий», и он превратился в заурядный гастроном. А так было интересно раньше, ведь нигде больше такого магазина не был

Моё дворовое детство

Я и спорт сочетались плохо. Папа надо мной посмеивался и говорил, что у меня вместо мышц «кисельчик». Во втором классе меня водили в бассейн. Плавать я научилась, но через год меня выставили за «бесперспективность». Потом все девочки класса дружно пошли записываться на художественную гимнастику. И хотя я и сделала «берёзку» не хуже других, меня не взяли – слишком толстые ноги. Словом, спортивные секции были не для меня.  В журнале «Здоровье», который непременно выписывал дедушка, я увидела комплекс упражнений с гантелями и решила, что это то, что нужно. Папа к моей затее отнёсся с понимаем и принёс какие-то чугунные детали, которые вполне сошли за килограммовые гантели. Я честно делала каждое утро зарядку с этими штуками, но особо крепче не стала.

Наш дом и двор был особенный. Кооператив «Советский медик». Один из первых кооперативов в послевоенном Киеве. Четыре подъезда, 40 квартир. Почти все жильцы – врачи, причём не просто врачи, а врачи с большой буквы. Дом заселили в 1959-м. 

Там появились мои первые друзья. Некоторые – на всю жизнь.

Лето в Киеве начиналось тогда, когда у всех детей коленки становились зелёного цвета. Мы играли во дворе в выбивного, прыгали на скакалках, чертили бесконечные классики и конечно падали. Зелёнкой густо замазывали нам ссадины, и мы продолжали весёлые игры.  

Светка придумала устраивать каждое лето праздник «именины двора или жратва вечная». Все-таки её папа был журналист и это сказалось в названии. Наш двор был двухуровневый. Неширокая полоса асфальта тянулась вдоль дома и со второй стороны ограничивалась рядом гаражей. Задние стенки гаражей упирались в горку, на которую можно было подняться справа или слева по земляной дорожке. На горке росла трава, в ней иногда попадались кустики укропа или петрушки, при удаче можно было вдруг вытащить редиску. Раньше здесь были чьи-то огороды. В первую же весну собрали детей, каждому выдали по какому-нибудь деревцу или кустику, и мы их посадили в вырытые взрослыми ямки. На каждый саженец повесили бирочку с нашими фамилиями и нам вменялось в обязанность поливать своё растение. Светке досталась берёзка, мне куст сирени. Они многие годы росли рядом. По-моему берёза растёт до сих пор. Там, на горке, мы устроили свой праздник. В первый год просто принесли из дому кто что смог – хлеб, варёные яйца, зелёный лук и прочее и устроили, как сейчас бы сказали, свой первый пикник. В третьем – четвёртом классе мы готовились тщательнее. У нас уже были какие-то деньги (от завтраков), и кое-кто из нас уже умел что-то приготовить. Это что-то было заварной крем и ягодный мусс. И то, и другое готовилось из брусочков, которые продавались в соседнем гастрономе. Надо было их размять, залить водой и вскипятить. К этому времени моей бабушки уже не стало, и я была предоставлена себе, то есть у меня в квартире без взрослых и происходили все приготовления. Так как варево надо было помешивать, а ложка была горячая, то её пришлось держать тряпкой, мокрой тряпкой. Немножко с тряпки накапало в крем поэтому он потом слегка отдавал мылом. А вот с муссом и вовсе вышла беда. На пакетике было написано: залить в форму и остудить. Формой послужила миска, а студить поставили на окно. В этот момент кто-то позвонил в дверь, мы бросились открывать, окно от сквозняка захлопнулось и наш мусс полетел с четвёртого этажа вниз. И так удачно, что приземлился в точности на дворника Николай Ивановича. Более всего я боялась, что он не отдаст миску. Обошлось. И праздник нам это не испортило.

Балконы двух средних подъездов были спаренные. Поэтому мы с Галкой могли болтать, просто выйдя на балкон, и лазили друг к дружке – переступил перила и всё, а так спускайся с четвёртого этажа, потом поднимайся. Мне это строжайше запретили, а Галке -нет. Как-то раз я была дома одна, со вкусом читала в кухне книгу, заедая хлебом с маслом. и вдруг услышала в квартире шаги. Это было очень страшно, но я, зажав в руке столовый нож, которым мазала масло, двинулась навстречу опасности. Открываю дверь в комнату и против света вижу фигуру. При моей близорукости кто это я не разобрала, а от ужаса у меня подкосились ноги. Я беззвучно села на пол. Галка (это была, конечно, она) с удивлением спросила почему я сижу на полу и зачем мне нож. Эту дорогу через нашу квартиру Галка освоила так прочно, что перестала брать ключи или просто забывала. Тогда папа построил небольшую деревянную решётчатую перегородку и посадил дикий виноград. Стало ещё хуже – вместо простого перешагивания через перила надо было перебираться по цветочным ящикам. Галку это не смущало, а я боялась, что вдруг оступится или ящик оборвётся. Однажды эти упражнения застал дедушка и устроил скандал Галкиным родителям. На долгие годы эти хождения прекратились. Но Галка вообще была очень ловкой и даже поступала в цирковое училище. Накануне своей свадьбы она опять забыла ключи, но дедушка категорически её не пустил. Думаете её это остановило? Ничуть. В квартире над ними дома была только девочка. Галка с пятого этажа на четвёртый спустилась, привязав простыню. Дедушка чуть не лишился чувств и всё приговаривал: вы видели эту невесту? Ну и невеста! В его время невесты определённо по балконам не лазили.

На одной площадке с Галкой жил мой друг Лёшка. Мы затеяли обычную детскую шалость – звонили Галке в дверь и успевали спрятаться пока она шла открывать. В конце концов она нас вычислила и придумала месть. Мы вдруг заметили в коридоре лужу. Вытерли. Через пять минут лужа опять возникла. За лужу на паркетном полу могло здорово влететь. Мы опять вытерли, недоумевая как это получается и вдруг заметили тоненькую струйку воды из замочной скважины. Спринцовка была орудием Галкиной мести. Мы понимали, что первые начали, но вот-вот должна была вернуться Лёшина мама. Так она нас и застала – в дождевиках мы старательно мыли пол в коридоре.  

Мы все дружили. Все ходили в одни и те же школы – 51-ю английскую или 77-ю обычную. Ссорились, мирились, боялись дворника, менялись книгами, ходили друг к другу на дни рождения. Все девочки в большей или меньшей степени задумывались о романтических отношениях. Помню, как моя тёзка и точная ровесница (мы родились в один день), Ира, спросила: ты кого любишь? Только имей в виду: я люблю Робертино Лоретти, а Манечка - Ван Клиберна. Так что они заняты. Я как-то затруднялась с выбором.

Да, Манечку любовные отношения волновали больше всех.

Эта история имеет очень грустный конец. Как-то в летний день Манечка, заливаясь слезами, поведала нам, что её будут судить товарищеским судом. Да-да, в клубе завода «Арсенал» в среду.

Мне уже исполнилось 14, а Лёшке и Гале и самой Манечке было 13. Я возмутилась: как это судить, за что? Сейчас это называется сексуальные домогательства, но в те счастливые годы такого термина ещё не знали. Манечка рассказывала, что её любовь (не далёкий Ван Клиберн, а Шурка из восьмого класса) обиделся, что она за ним повсюду ходит и даже свистит.

Ну знаешь! - возмутилась я, принимая всё это за чистую монету. За такое не судят. Я велела Манечке не беспокоиться, никакого суда не будет – мы не позволим!

Я начала действовать. Лёшке и Гале быстро велено идти домой и одеть пионерские галстуки, сама нацепила комсомольский значок. Стояло лето и галстуки в городе никто не носил, но серьёзность момента обязывала. Мы отправились в клуб завода «Арсенал». В клубе было пусто, пыльно и безлюдно. Прочитали все объявления – никакого товарищеского суда не намечалось. Но мой пыл это остановить не могло. Значит надо идти в партком – решила я. Лёшка и Галя не возражали. И вот мы явились в партком прославленного завода. Наверное, мы разговаривали с секретаршей, кто ещё там мог сидеть за пишущей машинкой? Я требовала выяснить, где и когда будет происходить товарищеский суд над нашим хорошим товарищем, честной пионеркой Манечкой. От моего напора секретарша даже полистала какие-то книги и заверила нас, что никаких судов в ближайшие месяцы не намечается. Мы ушли в полном недоумении. Но я думаю, что недоумение секретарши было ещё больше и слава богу никакой партийный чин нам не повстречался.

Как оказалось, у Манечки была врождённая шизофрения. С половым созреванием началось ухудшение и это был кризис. Во дворе она потом почти не показывалась.

Конечно, в определённом возрасте вопрос, откуда берутся дети, начал занимать всех. Вы найдёте немало рассказов, как это обсуждали мальчишки. А вот как это было у девочек. Самой продвинутой оказалась Галя. Она мне ВСЁ рассказала. Я, озадаченная, пошла спросить у мамы. И оказалось – Галя права! Мама прочитала мне краткое разъяснение о половых отношениях, не забыв на всякий случай упомянуть о венерических болезнях. Тогда я объяснила Свете и нас уже стало трое посвящённых – Светка, Галя и я. В нашей компании иногда появлялась и Олька. Она была моложе года на три – четыре и мы её не очень жаловали. Не помню, что за игру мы в тот раз затеяли, но в результате каких-то кульбитов Ольке почти пришлось сесть на шпагат и она разревелась. На что Галка строго сказала: не реви, так надо, нужно быть готовой.  К чему? – не поняла Олька. К тому – сказала Галя и стала объяснять основы секса: чтобы получились дети надо чтобы мальчик всунул в тебя свою писю. И это, наверное, больно. Оля изумилась – а какая у него пися? Ну, такая трубочка – отвечала Галка. Олька подумала и изрекла сентенцию, которую мы ей долго припоминали: тогда я буду с тоненькой выбирать! Мы так и покатились, представив ряд стоящих без штанов кандидатов в Олькины мужья - для выбора.

Летели годы. Мы подросли и уже не бегали с мячиком. Какие-то детские дружбы остались, какие-то распались. Мы разлетелись из нашего дома кто-куда, даже в другие страны. Но я знаю, все вспоминают ту нашу детскую компанию с теплом и благодарностью.