О маме

 

Мама любила рассказывать о себе, но начинала что-нибудь вспоминать и тут же переключалась на друзей, одноклассников, учителей, иногда родителей. Я попробовала законспектировать часть маминых рассказов.

«Читать и писать меня научили дома. Я поступила во второй класс 52-й школы на улице Ленина, бывшая гимназия Крюгер. Хорошо помню первый день в школе. Мы с мамой немного опоздали, это был уже 3-й или четвёртый день занятий. Мы пришли, когда уже шёл второй урок. Мы стояли под дверью, и я слушала о чём спрашивает учительница. Как сейчас помню она спросила, что такое лес? И все хором отвечали: лес – это пространство, засаженное деревьями и кустарниками. Потом она спросила: что такое море? И опять все отвечали: море — это пространство, заполненное водой. Тогда было не принято, чтобы отвечал один ученик, все отвечали только хором. Наконец прозвенел звонок. Все выбежали на переменку. Мама сказала, что вот привела свою дочку. Когда дети зашли, учительница Анна Павловна меня представила. и показала куда мне сесть, где-то на третьей или четвёртой парте. Я села и раздался дикий треск. Все дети вскочили. Это был второй класс, на лето было задано сделать коллекции. Оказывается, на парте стояла коллекция бабочек, которую моя соседка Наташа собирала всё лето, а я её раздавила! Так начался мой первый день в школе.»

Сколько раз я слушала эту историю! И даже на плёнке, записанной в мамины почти 90 слышен её весёлый смех. Мама не была хорошим рассказчиком, перескакивала с одного на другое. Но вот посмеяться вообще и над собой тоже – очень любила.

«После школы я приходила домой и бежала гулять в Павловский садик. У Лидии Петровны к этому времени уже была группа воспитанников и они гуляли там же. Я была старшая и любила с ними играть и руководить. И все игры были только по-немецки.

Когда я училась был бригадный метод. Класс был разбит на две бригады. Ася Бэккер была бригадиром одной бригады, а я другой. Задавался вопрос. Вся бригада должна была хором повторять то, что отвечал бригадир. Ася была сильнее меня. Она со второго класса писала стихи, была очень одарённой. В основном все одноклассники жили на Фундуклеевской, которая потом стала Ленина. Став постарше, мы после школы там играли и даже хулиганили. Машин в то время было мало. И мы выходили и перегораживали мостовую чтобы машина остановилась. У нас в классе училось несколько мальчиков, которые ходили с ножами и у одного мальчика был даже кинжал. Районы делились между компаниями. И группы враждовали и дрались иногда с ножами. Я сидела на последней парте с самым плохим учеником, он и показывал мне свой нож. Серёжек никто не носил и вообще любые украшения были не приняты. Многие ходили в красных косынках.

Я дружила с Соней Рузиновой. На углу Прорезной и Крещатика сидел чистильщик обуви, очень красивый мальчик, его весь Киев знал. И Соня в него влюбилась. Она специально ходила к нему, пыталась заговорить, а потом очень гордилась, что у неё такой поклонник. В 4-м классе математику  преподавала  Яворская Ольга Александровна. Она занималась нашим воспитанием, объясняла, как надо себя вести в обществе. И даже как пользоваться носовым платком. Моя мама много работала, а воспитанием не очень занималась. Ольга Александровна нас собирала после уроков, часто у нас дома. Рассказывала о других странах, о своих впечатлениях. Ещё до революции она с мужем объездили всю Европу. Её рассказы о фиордах, природе Швеции и Норвегии я запомнила на всю жизнь.

В этой школе я кончила 7 классов.

С 8-го класса я перешла в 49-ю на Тимофеевской. Над нашей школой шефствовал Оперный театр и был хороший драмкружок. В 1937-м году, к столетию рождения Пушкина и был устроен Пушкинский маскарад. Вечер был в 1 гимназии. Костюмы были из Оперного. У меня был костюм Пиковой дамы, а Гриша Шафран был Гришка Отрепьев. А потом были сцены из разных произведений. Я знала, что у Гриши был старший брат, который ходил в кожаном пальто и мне издали нравился. Я была довольно влюбчивой

Завучем был физик, Коба. Мы его все любили.»

Брат Гриши Шафрана – это мой папа. О том как папин брат играл Гришу Отрепьева, я и от папы не раз слышала. Через много-много лет Николай Иванович Коба на один важный миг возник и в моей жизни.

О маминых студенческих годах я как-то мало знаю. Кроме профессора анатомии Спирова, с неизменной каплей под носом, с лекций которого сбегало пол группы, как только гас свет и показывали слайды. В Википедии этого не напишут. Зато Исаак Михайлович Трахтенберг, в статье  Слово об alma mater, учителях и мудрых предшественниках http://health-ua.com/article/18057-slovo-ob-alma-mater-uchitelyah-i-mudryh-predshestvennikah  вспоминает:

«Выпускники института военных лет передавали друг другу восхищённый рассказ — свидетельство очевидцев— о его (М.С. Спирова) эвакуации из Киева. В отличие от своих коллег-профессоров, отбывших в Челябинск обременёнными всяческим домашним скарбом, багаж Михаила Сергеевича состоял, в основном, из анатомических препаратов. Среди них — пожелтевшие от времени человеческие кости черепа, позвонки, сочленения конечностей. Так и ехал до самого Челябинска старый профессор в окружении узлов с сухо постукивавшими в них костями, предназначенными для обучения студентов анатомии. Именно по ним на Урале осваивали в последующем студенты курс остеологии». Прочитав статью, я с удивлением поняла, что знаю каждое имя - от мамы или дедушки или тёти Рахиль. Вставлю я здесь ещё одну замечательную медицинскую историю, так как слышала её от мамы.

О пользе дырки

Жил в Киеве в 20-е годы дерматолог профессор А. Г. Лурье. В те годы, когда ещё город был наводнён беспризорниками, свирепствовал стригущий лишай. У всех пациентов Лурье непременно отрезал прядь волос для анализа. Пряди заворачивались в аккуратный пакетик, на котором писалось имя и дата. Доктор ходил зимой в огромной шубе до пят и все пакетики складывал в глубочайшие карманы. Шли годы, шуба ветшала, но Александр Григорьевич упрямо носил её зимой и в Киеве, и во время эвакуации в военные годы. В конце концов жена Лурье вознамерилась её перешить, ибо уж вовсе стало неприлично. И когда отпороли подкладку из-под неё посыпались пакетики с волосами. Жена в ужасе попыталась смести этот мусор, но профессор бросился с криком: не трогай!  Это же бесценно! Он собрал все пакетики и самые старые, пролежавшие пару десятков лет, проветривавшиеся на изрядных морозах, исследовал под микроскопом. Оказалось, что споры возбудителя болезни преспокойно живы и ни время, ни температура им не страшна. Лурье опубликовал блестящее исследование. Так дырка в кармане послужила науке. Я нашла статью об А.Г.Лурье, и это исследование в перечне работ. https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%9B%D1%83%D1%80%D1%8C%D0%B5,_%D0%90%D0%BB%D0%B5%D0%BA%D1%81%D0%B0%D0%BD%D0%B4%D1%80_%D0%93%D1%80%D0%B8%D0%B3%D0%BE%D1%80%D1%8C%D0%B5%D0%B2%D0%B8%D1%87 

 

Я уже писала, что мама эвакуировалась в Уфу и кончила там мединститут. Ближайшей маминой подругой всю жизнь была Бузя. На той же Дмитриевской улице, в зелёном дворике стоял флигель, в котором жила семья Эпельбаум. На крылечке флигеля Бузя и мама играли в куклы. Так и остались подругами на всю долгую жизнь. От Бузи (Берты Марковны) я, уже незадолго до маминой смерти, получила 3 письма, которые мама писала во время войны. Эти листочки проделали долгий путь – из Уфы в Ташкент, потом в Киев, потом в Германию, куда Бузя уехала на старости лет и вот теперь в Израиле. Два написаны ещё из Уфы, третье уже с фронта. Читая эти полуистлевшие листочки лучше всех рассказов, понимаешь каким тяжёлым испытанием была эвакуация.

Расшифровывать мамин почерк всегда было непростой задачей, но мне удалось. Из писем:

«. 16/IX 41г  Дорогая предорогая Бузинька! Моему счастью не было предела когда я только что получила твою телеграмму. Особенно последние дни я остро чувствовала нашу разлуку, после того как моя жизнь более ни менее наладилась. И я всё думала как мы найдём друг друга. У меня явилась мысль не в Воронеже ли ты, я послала тебе туда открытку, очень слабо надеясь на то, что ты получишь. С нетерпением жду твоего письма. Ты, вероятно, узнала о моём местопребывании от Сарры Гольденберг. От неё ты, наверное, знаешь приблизительный как я устроилась, но я всё же разрешу себе повторить. Выехали мы в тот же вечер, что и ты эшелоном, который направлялся в Актюбинск. Ехали им 13 дней до Куйбышева, где решили высадиться (я и мама), потому что я решила, что мне следует кончить институт, а в Актюбинске института нет. Это была рискованная высадка, ибо мы никаких направлений в Куйбышев не имели, но там мне пошли на встречу на Эвакопункте и дали направление в Уфу, где есть мединститут. В Куйбышеве я встретила Соню Рабинович, она мне посоветовала одно место для ночлега, но на 2е же сутки я заболела и нам пришлось задержаться на 5 дней. После чего я и мама выехали в Уфу. В Уфе я поступила в институт и нам дали ордер на комнату в 4 кв. м. И так мы устроились, но тут мне опять не повезло. Я снова тяжело заболела очень тяжёлой ангиной с язвами во рту и фурункулами. Провалялась 2 недели, а с фурункулами вожусь до сих пор. Но в общем это ерунда. На занятия я вышла 13 августа. Институт в Уфе очень приличный, много киевской профессуры – Стражеско и др. Девочки симпатичные и сейчас вполне освоилась хотя это и не имеет существенного значения. Заниматься не трудно, но день заполнен занятиями + хозяйственные дела . Стипендию получаю, что очень кстати. Мама пока не работает. Долгое время не знали что с папой. Много потратили здоровья на розыски и наконец обнаружился. Папа жил в Харьковк, работал там в мединституте ассистентом, когда узнал где мы приехал к нам 19 августа. Он устроился на работу за Уфой, там ему должны предоставить комнату. Совсем мы в нашей комнате поместиться не можем. В ней только стоит 2 кровати и нет прохода. Если папа получит комнату, то мама тоже там будет работать. Между прочим сегодня этот вопрос должен выясниться. Если мама переедет к папе я останусь одна.

В Уфе климат суровый, здесь холодные зимы, 50-60⁰ и все готовят зимние вещи. Папа выехал в одном костюме с рюкзаком, без галош, без пальто. Мы ему уже достали валенки, но с пальто тяжелее. У меня с мамой тоже ноги в холоде. Ничего пока погоды очень тёплые и даже нет дождей, которые здесь особенно неприятны из-за тяжёлой грязи.

Бабушка из-за дедушки осталась в Киеве, дедушка за это время умер и она, бедная, осталась совсем одинокой. Мы ей писали, чтобы она постаралась выехать, не знаю удастся ли ей. Папа и все мы очень переживаем. 

Я осталась теперь одна в Уфе в своей клетушке, но она после их отъезда тоже приобрела несколько лучший вид. Я вынесла вторую кровать, итак, обстановка моей комнаты состоит из моей кровати, стола и 2-х стульев- один стул для случайного гостя. К сожалению, даже случайного не бывает. Живу я далеко от центра и института и на очень грязной улице, а тебе трудно представить такую грязь. Это особенная грязь, в ней жутко хоть один раз завязнуть, и тогда только можно понять всю прелесть этого ощущения. Поэтому пока нет, и вряд ли найдутся охотники приходить ко мне в гости. Да, я забыла тебе написать об ещё одной принадлежности – украшении моей жизни – марлевой занавеске. Она тоже не обычная, с двумя мережками. Это мама постаралась.

Я ещё пока нахожусь в периоде горького чувства за свою самостоятельность, между прочим последнее доходит до того, что я сама готовлю примитивные обеды на 2 дня, не говоря о стирке, пока ведь вода у нас в 2-х кварталах, что будет особенно неприятно во время морозов»

Я расшифровала, конечно, все открытки, а здесь только отрывки.

О войне мама если и говорила, то что-нибудь забавное. Но это вообще характерно – многие ветераны предпочитали отодвинуть от себя тяжёлые воспоминания.

Например, мама со смехом рассказывала: «зимой, когда мы стояли под Москвой едем с Ниной и Женей в кузове. Если слышим самолёт, начинают бомбить быстро спрыгиваем и пережидаем. И вот между двумя такими остановками я вдруг спрашиваю: девочки, а как правильно называется мужчина лошадь – конь или мерин? Они от хохота прямо так и попадали. Этого «мужчину-лошадь» маме и правда часто припоминали.

Мама ушла на фронт совсем юной и неопытной девочкой. Вместе с ней такое же назначение получили Нина Ячевская и Женя Бабушкина. Так они и прошли вместе всю войну, в одном эвакопункте. Нет, они не спасали раненых на поле боя, героически вытаскивая из-под вражеского огня. Эвакопункт – это такой госпиталь, который двигался вслед за линией фронта. Раненых привозили сюда, здесь им оказывали возможную помощь и кого-то отправляли в тыловые стационарные госпиталя, а кого-то лечили здесь же и возвращали в строй.

Вот этот документ более других приводил в восторг моего сына :

Мама была довольно неловкой, спорт был не её стихия. Ещё в 10-м классе, прыгая через «козла» на физкультуре, она неудачно приземлилась и выскочил мениск. Его как-то вправили. Но в любой момент это могло повториться. И повторилось на фронте. Что делать – стоять человек не может, надо ждать пару дней.  Маму положили тут же с ранеными. И вдруг входит в палату суровый полковник, опираясь на палку. И как раскричится: «симулянты! В тылу ошиваетесь! мат-перемат!». Увидел маму и как треснет палкой по кровати: «чего тут разлеглась?». И от этого удара мениск вправился – повезло. О том, что могло быть совсем наоборот, мама не упоминала – в её устах эта сцена всегда была весёлой сказкой с хорошим концом. Так же, как и другая. В Кёнигсберге, где мама окончила войну, она с подругами 10 мая пошли в дюны позагорать. И туда явился пьяный в дым майор и, размахивая пистолетом, орал, что сейчас их всех перестреляет – принял за немок. Могли там все и погибнуть – говорила мама. Как-то обошлось. Там, похоже, мама действительно испугалась. А ведь она спокойно взяла в плен 10 немцев.

«Мы уже стояли в Германии. Было моё ночное дежурство, тихо, и я за столом писала письмо. Вдруг открывается дверь и входит немецкий офицер и взвод солдат. Все вооружены. И офицер рапортует, что хочет сдаться советским войскам. Я ему на чистейшем немецком скомандовала: всё оружие сложить! Руки вверх! Вызвала санитара и велела всех отконвоировать в штаб.» Согласитесь, что не растеряться, когда входит десять вооружённых мужчин – надо было обладать большим мужеством. Но мама и об этом эпизоде говорила буднично и без всякого пафоса. В её рассказах героическими были Женя и Нина. Самих рассказов не запомнила, только впечатление. Впрочем, один помню. В конце войны, когда уже стояли в Кёнигсберге, иногда ходили не в форме. У мамы была чудная вязаная крючком кофточка, состоявшая вся из цветочков разных цветов. Женя познакомилась с какой-то немкой, которая предлагала за небольшую плату связать и Жене такую же. Но просила дать ей мамину для образца. А через какое-то время мама и Женя увидели в театре некую генеральшу в маминой кофточке. И тут Женя взяла пистолет и пошла разбирать с этой немкой. И так с ней поговорила (маму это особенно восторгало), что та связала и Жене, и маме новые кофточки бесплатно. Но это был эрзац, так красиво как оригинал не получилось. Мама носила эту вещь долгие годы и даже в Израиль привезла. Я храню эту довольно-таки поношенную кофточку. Выбросить не могу.

А вот мамин наградной лист, найденный в интернете.

Чтобы не мучиться с прочтением, вот основная часть:

Краткое изложение личного подвига и заслуг

Младший врач выпуска 1942г.В ГОМ ЭП- с первого дня формирования в качестве ординатора. Сердечный, вдумчивый, и много работающий над собой врач. Во время боевых операций апрель, июль, август 1942г, февраль, март 1943г и в настоящую операцию самоотверженно, часто без отдыха по несколько суток, безукоризненно обеспечила приём, сортировку и подготовку к эвакуации любого количества раненых, в иные дни до 400-500 человек в её отделении.

Не считаясь со временем и силами, постоянно обеспечивала организацию ухода, контроля за состоянием раненых, одновременно работала в перевязочной, оказывая квалифицированную хирургическую помощь раненым.

Только в данную операцию, особенно в период обслуживания войск 4-й танковой армии с 29/VII по 10/VIII ею лично хирургически обработано более 600 человек раненых, исправлено и наложено более 250 транспортных шин, из них более 120 гипсовых повязок. Являясь ответственным врачом по СХЗ, прекрасно овладев лично глубокими теоретическими и практическими знаниями, хорошо подготовила личный состав к работе в условиях химического нападения, что неоднократно отмечалось проверкой, проводимой санотделом и химотделом армии. Наряду с этим т. Подгаецкая является комсоргом части. За 8 месяцев работы под её руководством добилась хороших результатов в работе, значительно вырос процент принятых в комсомол – 10 чел. Проведена большая работа по воспитанию комсомольцев, вследствие чего 5 комсомольцев приняты в ряды ВКП(б). Товарищ Подгаецкая является лучшим врачом, примером дисциплинированности и организованности. Пользуется большим авторитетом и любовью как среди личного состава, так и среди обслуживаемых ею раненных. За самоотверженную работу представляется к правительственный награде «Орден Красной Звезды».

Начальник ГОМ ЭП 4 майор мед. службы Синеоков. 

По этому представлению маму наградили медалью «За боевые заслуги», которой она дорожила больше всех других наград. Орденом «Красной звезды» капитана медицинской службы М.Г.Подгаецкую наградили в январе 1945-го.

В конце 1945 года мама демобилизовалась, и семья вернулась в Киев, в свою квартиру на Дмитриевской. Правда с другими соседями – об этом я уже писала.

Началась мирная жизнь, мирная научная работа в институте туберкулёза, который все называли «тубинститут». Здесь, в лаборатории, мама попала в замечательный коллектив. Я обязательно расскажу о маминых друзьях. Это были яркие и прекрасные люди и многие из этой лаборатории.

Но работа работой, а надо было устраивать и личную жизнь. И мама, и бабушка это хорошо понимали. Бабушка мечтала, чтобы мама вышла замуж за Юзика Овсиевича. Мира и Юзик с дружили с раннего детства. Дружба продолжалась, но романа не было. В те послевоенные годы не так просто было найти себе пару. Была у мамы пациентка Люся Сучилкина. Она и сыграла роль «свахи». На своём семидесятилетии мама рассказывала примерно так: «Люся познакомила меня с молодым человеком, Мишей. Мы сразу вспомнили, что я училась с его братом в одном классе. И даже (об этом я не говорила) мне издали нравился его старший брат. Гриша погиб на фронте. Мы начали встречаться и как-то раз Миша забыл у меня калоши. Я подождала день или два. Миша не появлялся, и я решила, что пора как-то дело подтолкнуть. Взяла калоши и пошла к нему домой. Дверь открыла Мишина мама. Здравствуйте, говорю, я вот пришла вернуть калоши. После этого мы встречались ещё какое-то время, и Миша сделал мне предложение.» Так что я появилась на свет в какой-то степени благодаря калошам. Хорошо, что мы не дворяне, а то пришлось бы мне вставлять изображение калош в родовой герб.

Мама была необычайно жизнелюбивым и жизнерадостным человеком. Она умела радоваться любой мелочи. Врач она была, что называется от бога. И не только лечила, но и помогала (иногда даже материально) своим пациентам. В отличие от дедушки никакого приёма больных дома, за деньги вообще никогда не вела. Единственное, что могла позволить – коробку конфет или духи. Поэтому и то, и другое в доме не переводилось. Но горе было тому пациенту, который позволял себе явиться с чем-то большим. Мама устраивала грандиозный скандал и возвращала всё. Я замирала в своей комнате, когда слышала мамин возмущённый голос в коридоре. Я не занимаюсь частной практикой – мамин девиз. Вместе с тем она могла после работы поехать на другой конец города, чтобы навестить больную старушку. К ней приезжали из других городов, потом писали письма, присылали фотографии. Мама была очень демократичным человеком, дружила и с медсёстрами, и с санитарками. Помню мне было лет двенадцать, её пригласила зимой санитарка на крестины в деревню. Причём ехать было не близко, и вернуться можно было только на следующий день. Дедушка из себя выходил (что случалось с ним крайне редко), доказывая, что этого делать нельзя, это опасно: напьются там вей деревней и бог знает что с тобой может случиться! Но мама поехала, электричкой, потом на подводе. И ночевала в деревне, и утром вернулась очень довольная. Из этой деревни у неё в отделении работало несколько санитарок, и мама считала, что пренебречь таким приглашением нельзя. Мама работала и в научном обществе, и преподавала в медучилище, и была заведующей отделением в городском кожно-венерологическом диспансере. Диспансер располагался в огромном доме по Саксаганского 72. Если войти в подворотню, во дворе находится ещё один корпус, в котором и было мамино отделение. В этом здании мама проработала с 1953-го по 1990-й год. Впрочем, был перерыв, когда дом поставили на капитальный ремонт, а кожное отделение перевели… в Покровский монастырь. И длился этот ремонт не меньше 5-ти лет. Условия в Покровском были страшные – всё обшарпанное, облезлое и унылое. Помню, перед каким-то 8-м марта мама собрала всех пациентов и сказала: «я знаю, вы собираетесь принести нам какие-нибудь подарки к празднику.  Я вас прошу, ничего не надо, а просто сбросьтесь и купите в отделение зеркало. Весь медперсонал будет вам очень благодарен». А было это не в военные годы, а в конце семидесятых, во вполне благополучном Киеве.

Серое здание – Саксаганского 72, ГКВЖД

Я росла в атмосфере маминых медицинских рассказов. Дедушка иногда приглашал маму посмотреть какой-нибудь сложный или особенный случай, а папа к маминым медицинским проблемам относился с огромным интересом. Я знала названия лекарств, симптомы заболеваний и даже поставила в 4-м классе правильный диагноз своему однокласснику. Придя домой, объявила, что у Саши, с которым сидела за одной партой, наверное, стригущий лишай. Мама отправилась в школу и подтвердила мой диагноз и Сашу быстро вылечила.

В начале шестидесятых в стране стал приоритетным вопрос облысения. Если вы не догадались почему, посмотрите фотографию руководителя государства в те годы. К Украине у Никиты Сергеевича всегда были тёплые чувства. И именно в Киеве было решено создать научную лабораторию по проблемам облысения. Маме предложили её возглавить. Я помню, как шло обсуждение этого предложения. И в конце концов мама полностью уйти из отделения не согласилась, а руководила лабораторией «по совместительству» - так это тогда называлось. В лаборатории было два направления – медикаментозное лечение и вживление искусственных волос. Каковы были успехи в первом направлении- я не помню. Ко второму на общественных началах был подключён папа. По вечерам он изобретал машинку для вживления волос. Он её не только начертил, но и изготовил. Долгие годы странного вида машинка лежала в шкафу с папиными инструментами. Клинические испытания машинка не проходила. Почему? Потому что в 1964-м Никиту Сергеевича сняли и почти сразу закрыли и лабораторию. К счастью, без работы мама не осталась. И использовала лабораторные результаты на практике, в том числе и для лечения облысения, особенно у женщин. Я нашла письмо одной из маминых пациенток (она жила не в Киева и регулярно приезжала на консультации), где писала какая у неё радость - начали расти волосы.

Но был один страшный случай, когда пациент-шизофреник решил, что мама заразила его во время осмотра сифилисом. Он преследовал маму, ходил за ней, когда мама возвращалась с работы. В конце концов он попал в психбольницу, и всё успокоилось.

У мамы было две любимых пословицы: «под лежачий камень вода не течёт» и «не оставляй на завтра то, что можно сделать сегодня». Все мои школьные годы мама неустанно вдалбливала мне в голову эти две простые истины. И преуспела преодолеть мою природную лень и нежелание заниматься тем, что я не любила. Теперь я ей за это очень благодарна. Если я в чего-то добилась в жизни, то только благодаря маминому воспитанию. Уже со второго класса я непременно должна была застилать свою постель сама. И это было не так уж просто, так как я спала на раскладном кресле. То есть постель надо было спрятать в ящик, а кресло сложить. Впрочем, других обязанностей по дому у меня практически не было. Бабушкиным и маминым девизом было «ребёнок должен учиться». Мне было 10 лет, когда бабушки не стало. Я, если честно, не очень горевала. Но мама переживала очень. Год они с папой никуда не ходили – ни в кино, ни в театр, ни в гости.

Были у мамы и другие любимые поговорки, некоторые перешли в мой лексикон по наследству. Например, «шляпа я американская!» Почему человек, совершившего оплошность, называют шляпой есть объяснение. Откуда взялась «американская шляпа» понятия не имею, но в сердцах повторяю мамин возглас. Иногда мамочка могла позволить себе и совсем необычное «погиб поручик от дамских штучек!» Я к этому несчастному военному привыкла с детства, но некоторых моих друзей он озадачивал. А если я не хотела что-либо делать, мама вопрошала: «кто за тебя это сделает, граф Бобринский?» В уже вполне зрелом возрасте я заинтересовалась почему именно граф Бобринский удостаивался такой чести, и вообще кто он такой. Оказалось, был он личностью выдающейся. Сначала, как положено офицер, но выйдя в отставку был и финансистом, и инженером, и математиком. К тому же является создателем сахарной промышленности. Проживал в Малороссии, не далеко от Киеве в своём имении Смела. Думаю, он попал в фольклор, так как до революции в Киеве на Бибиковком бульваре стоял памятник графу Бобринскому. Мама его, конечно, помнить не могла, но бабушка, я думаю, применяла в воспитательных целях. После революции «графа» снесли, а на пьедестале установили конную статую Щорсу. https://focus.ua/archivist/448935-graf_s_izbytkom_liuboznatelnosti

Мама была все годы и моей опорой, и добрым другом. Старшим другом – подружками мы никогда не были. В младших классах я училась довольно-таки средне. Даже дядя Боря отметил это в своём поздравлении на мой очередной день рождения. Занимался со мной папа, а мама «прорабатывала». После 5-го класса мне стало интересно, сменились учителя, и всё изменилось. Но мама продолжала очень строго относиться к моим школьным делам. Когда я в 9-м классе услышала, как мама меня кому-то расхваливает по телефону, я не могла поверить своим ушам. Похвал я обычно не слышала. Успехи воспринимались как должное.

Как-то раз собрались друзья родителей, приехала одна из подруг из Ленинграда. Я так ясно помню их разговор. Они попытались поделить сидевших за столом на «киевлян» и «ленинградцев». Не по месту жительства, а по складу характера. Подразумевалось, что киевляне – более экспансивные, шумные, открытые. Ленинградцы -сдержанные, внешне холодные и т. д. Обсуждали присутствовавших, в основном женский пол. Обо всех мнения были однозначные, а вот с мамой вышла заминка. С одной стороны, все отмечали и мамину выдержку, спокойствие, умение не терять голову в сложных ситуациях, ровные отношения со всеми и никакой экспансивности. Получался ленинградский тип. Но самые близкие утверждали, что всё не так, что в тихом омуте водятся черти.  Мама обладала изрядной фантазией. Многие годы друзья поддразнивали её «Это фотограф!». Меня это ужасно злило, так как было совершенно непонятно. В конце концов, став постарше я выяснила происхождение этой фразы. Ещё до замужества мама с друзьями поехали куда-то за город погулять. Провели чудесный день и возвращались к электричке. И очень жалели, что ни у кого нет фотоаппарата запечатлеть на плёнку чудесный день. Вдруг на дороге показался какой-то гражданин с чемоданчиком. Мама радостно закричала: «Это фотограф!» и бросилась к нему с просьбой сфотографировать её с друзьями. Растерянный гражданин оторопел и никак не мог понять почему к нему пристают с такой просьбой. И почему все хохочут. Мама замечательно умела смеяться и сохранила это качество до очень преклонного возраста.

Она держалась в здравом уме до 90 лет. Да слабела, хуже ходила, что-то забывала, но была собой. Мы очень весело отметили её юбилей. Мама надиктовала свои воспоминания, которые записала и внесла в компьютер моя подруга. Мы отпечатали несколько экземпляров и раздавали близким друзьям по маминому выбору. После праздника мама чуть ли не каждый день пересматривала альбом с фотографиями с юбилея. И вдруг в один день хрупкое равновесие нарушилось. И последующие четыре года каждый день был шагом вниз. Эти годы я стараюсь забыть.

Вот ещё одно воспомининие, и о маме, и папе и о годах моего детства. 

Для меня слова «очаговое облысение» звучат абсолютно привычно и понятно. Я их многократно слышала дома, как и многие другие медицинские термины. Мама моя была дерматолог, многие годы заведовала отделением в Киевском кожно-венерологическом диспансере. Дедушка – врач, а папа-инженер всегда интересовался и медициной вообще, и тем, что происходило у мамы в частности. Поэтому обсуждение медицинских проблем в доме было постоянной темой.

В начале шестидесятых вопрос облысения вдруг стал приоритетным. Если вы не догадались почему, посмотрите фотографию руководителя государства в те годы. К Украине у Никиты Сергеевича всегда были тёплые чувства. И именно в Киеве было решено создать научную лабораторию по проблемам облысения. Маме предложили её возглавить. Мама к этому времени была уже кандидат наук, пришла в практическую медицину после научной работы. Я помню, как шло обсуждение этого предложения. И в конце концов мама полностью уйти из отделения не согласилась, а руководила лабораторией «по совместительству» - так это тогда называлось. В лаборатории было два направления – медикаментозное лечение и вживление искусственных волос. . Ко второму на общественных началах был подключён папа. По вечерам он изобретал машинку для вживления волос. Он её не только начертил, но и изготовил. Долгие годы странного вида машинка лежала в шкафу с папиными инструментами. Клинические испытания машинка не проходила. Почему? Потому что в 1964-м Никиту Сергеевича сняли и почти сразу закрыли и лабораторию. К счастью, без работы мама не осталась. И использовала лабораторные результаты в практике, в том числе и для лечения облысения, особенно у женщин. Совсем недавно, уже после маминой смерти, я нашла письмо от одной из маминых пациенток из города Первомайска. И там были слова"Дорогая Мирьям Генриховна, у меня праздник. Сегодня впервые удалось накрутить волосы на бигуди. Спасибо Вам"